Каникулы с домовым.

автор: Наталия Маньяго

Дом под Омелькиным.

 

Виталька первым заметил нужного человека, потому что папа был сосредоточен на дороге.

-         Вот он!

Увидев притормаживающую рядом с ним машину, мужчина в опознавательном „оранжевом свитере с синей ломаной линией поперек груди“ приветственно замахал рукой. Надо сказать, он абсолютно не походил на человека, собирающегося продавать деревенский дом где-то в глухомани. Виталька ожидал увидеть какого-нибудь дедка, но продавец оказался папиных лет, одетый довольно необычно и, наверное, модно. Он был темноволос, слегка кудряв, с аккуратной бородкой, и в тонированных фиолетовым очках.

-         Здравствуйте! Андрей, - представился продавец, усаживаясь на переднее сидение.

Дверца у него никак не закрывалась, папа поморщился:

-         Да хлопайте сильнее, не стесняйтесь! Валерий, моя мама Мария Семеновна, мой сын Виталий. У жены, к сожалению, сегодня срочная работа.

-         Очень приятно! - непривычный к нраву „Нивы“ пассажир наконец-то справился с коварной дверцей, и папа тронулся.

-         Андрей, а Вы, если не секрет, почему так спешно дом продаете? - сразу „взяла быка за рога“ бабушка, как она это обычно делала.

Объявление было действительно странное: „Продаю деревенский дом в хорошем состоянии. Далеко от города. Срочно. Дешево.“

-         Да я в Америке, вообще-то, живу. А тут бабушка умерла, наследство оставила, вот, я приехал распорядиться. Баба Даша, на сколько мне известно, на дачу в последние годы почти не ездила, но я спросил у соседки, она говорит, все еще в порядке. Место глухое, непопулярное, я понимаю, что больших денег просить не за что... Но, с другой стороны, этот дом... может быть, это звучит абсолютно не в духе времени, но он – частица моего детства, и мне ни в коем случае не хочется, чтобы он пустовал и разрушался без хозяев. Я бы его хоть за даром отдал – лишь бы быть уверенным, что кто-то станет жить там и поддерживать порядок.

К счастью, продавец не спросил, а зачем дом в глухомани, быстро и дешево потребовался им. Виталька не любил, когда начинались разговоры о его астме даже сильнее, чем сами приступы. Если не от слов взрослых, то от их интонаций, вздохов, и даже возникающего молчания он почему-то начинал чувствовать себя несчастным, да еще и виноватым. Доктор говорил, что лучше всего им было бы вообще уехать из загазованного и пыльного города, но, кажется, их семья не могла себе этого позволить. Они только что купили квартиру, еще не рассчитались по ипотеке; и у папы, и у мамы были типично городские профессии: он – инжерер-химик, она – программист... Самое лучшее, что могли наскоро придумать родители – отправить Витальку с бабушкой на дачу на лето, когда в городе особенно мерзко. А тут как раз подвернулось странное объявление, и цена, которую назвал Андрей, оказалась действительно приемлемой. Осталось выяснить, за что же он ее просит.

Омелькино находилось действительно очень далеко. Сначала они съехали с нормальной дороги на другую, похуже. Потом свернули еще раз туда, где асфальт от старости растрескался, в нем  все чаще и чаще попадались огромные дыры, засыпанные гравием (сейчас, в мае, в них еще и плескались огромные грязные лужи). Американец-Андрей смотрел на все это с большим беспокойством и каждый раз спрашивал:

-         Вы уверены, что мы здесь проедем?

-         Проедем-проедем, - усмехался папа.

Мама все время ругалась, что он никак не сменит машину на „что-нибудь человеческое“, но сейчас Нива была – самое то!!!

Краска на щитах с названиями деревень сильно облупилась. Андрей несколько раз выходил, чтобы прочитать еле различимые буквы.

-         Нет, нам – дальше.

Время от времени он начинал покачивать головой,  как грустная игрушечная собачка у бабушки на коммоде:

-         Как же все изменилось!!! Какое запустение! Вы не представляете, как странно все это видеть... В последние годы мне казалось, что в России жизнь бурлит, что-то происходит, изменяется, развивается! В городе реставрируются старые здания и строятся новые, на окраинах растут коттеджные поселки – в общем, все совсем, как у нас, в Америке! Но здесь, в глубинке... Дело даже не в том, что слишком много домов пустует, и закрыты магазины, которые я еще помню работающими - и как мы с родителями обязательно заезжали туда, потому что на деревне иногда можно было купить то, что в городе было в дефиците... Непривычнее всего  для меня поля!... В это время они все уже должны были быть распаханы, и что-то зеленело, а сейчас – нигде ничего, только сухая трава и бурьян!

В машине на какое-то время повисло молчание. Андрей, похоже, углубился в свои мысли. А Виталька насупился. Ему было неприятно то, что говорит „американец“ - какое право он имеет рассуждать о России, в которой, похоже, уже давным давно не живет?! Или... или все-таки имеет, потому что он, в отличии от Виталика, уже когда-то ездил по этой дороге, и просто помнит ее совсем другой?

-         Вы, вообще, когда здесь в последний раз были? - решил уточнить папа.

-         Лет пятнадцать – двадцать назад, точнее не скажу. Помню, что еще в институте учился, а вот на каком курсе...

Наконец дорожных указателей не осталось вообще. Судя по поджатым губам бабушки – она уже была не рада, что дала добро на эту поездку. За то у Витальки в животе затрепетали крылышками бабочки предвкушения: ну разве это не здорово – ехать куда-то, даже точно не зная, куда; и как туда попасть; и можно ли туда вообще проехать; и цел ли дом, к которому вы едете? Разве часто в вашей жизни бывает такое? И разве это – не приключение?! Да когда Андрей в последний раз был в том доме, не только Виталька еще на свет не родился, но, может быть, даже папа с мамой не познакомились! Пятнадцать, а то и двадцать лет – это целая жизнь!!!

Наконец асфальт, пусть и плохой, закончился, и началась дорога из  железобетонных плит, какой Виталька вообще еще ни разу в жизни не видел. Про одну такую, рядом с которой находилась дача дяди Жени, говорили, что это – резервная полоса для самолетов на случай войны, но та была широкой и гладкой. Путь, по которому ехали сейчас они, для самолетов ни в коем случае не годился – слишком узкий, а плиты с огромными выбоинами. Андрей этой перемене, однако, очень обрадовался: теперь он знал, что они не забулидились, и все еще едут, как надо.

-         Глазам своим не верю!!! - вдруг радостно воскликнул их провожатый, - Церковь!!! Они отреставрировали церковь! Это – Омелькино, теперь я точно знаю, где мы!

Среди деревьев действительно блестела свежим кровельным железом крыша часовни с куполом-луковицей. Свернув с дороги из плит, они въехали в  деревню. На маленьком пятачке напротив еще не освобожденной от строительных лесов церкви – чего Виталик совсем уж не ожидал в такой глухомани! - стояла телефонная будка. Людей видно не было было, но кругом безошибочно читались признаки их присутствия поблизости – красное пластиковое ведро, насаженное на забор кверхтормашками; чистое белье на веревке; открытая входная дверь, в которой ветер колыхал цветастую занавеску...

-         После почты – на право!

-         А где почта? - уточнил отец.

-         Голубое здание с заколоченными окнами.

Дорога там действительно была – покрытые седыми выцветшимими „бородами“ прошлогодней травы, через которую пробивалась новая зеленая, колеи  шли прямо через поле и забирались на холм. Параллельно им торчало несколько темных деревянных столбов с электрокабелем.

-         Мы почти на месте. Там – так называемые „выселки“! Самый большой дом справа – наш. В смысле – может стать вашим, если захотите, - поправился Андрей.

Выселки состояли из четырех домов, три из которых пустовали. В четертом летом жила та самая соседка, которая утверждала, что дом андреевой бабушки еще в полном порядке. Когда они вышли из машины, Виталик заметил, что у американца как-то странно блестят глаза.

Забор из неободранных от коры жердей в нескольких местах покосился, однако в общем и целом все производило не такое унылое впечатление, как многие заброшенные дома, мимо которых они проезжали сегодня. Большая часть окон была закрыта ставнями, но и стекла терасски, например, оказались целы. Андрей открыл калитку, и взрослые прошли вперед, а Виталька остался, чтобы получше рассмотреть деревянный запор. Тот был похож на двулопостной самолетный пропеллер. От калитки к высокому крыльцу шла тропинка, вымощеная из обычных кирпичей. Сейчас между ними росла трава, а кирпичи раскрошились, но крапивы, на первый взгляд, видно нигде не было. Насчет крапивы была категорически против бабушка: она сказала, что, если это будет какая-нибудь халупа среди зарослей крапивы, то она туда не поедет даже ради здоровья Виталика. И – что еще очень радовало мальчика – под определение „халупы“, на его взгляд, дом никак не подходил. Он был большим, даже очень, и... чем-то непохожим на остальные, как будто бы чужим. Может быть, такое впечатление складовалось из-за того, что он был построен из слишком толстых бревен.

-         Это лиственница, - объяснял Андрей отцу, - Она со временем только крепче становится, так что проблемм со срубом у вас не будет. Венеция стоит на сваях из лиственницы, знаете?

-         Я знаю только, что в наших краях строевая лиственница  не растет, - с сомнением протянул папа.

-         В том-то и дело, что этот дом, на сколько мне известно, был привезен из Сибири. Присмотритесь, постройка не такая, как у остальных. Подклет значительно более высокий.

-         Что такое подклет? - заинтересовался Виталька, вертя головой по сторонам и не находя ничего, похожено на клетку.

-         Ну, это примерно по уровень крыльца, - объяснил Андрей (крыльцо тут было выше папиного плеча), - Рубленный дом раньше назывался „клеть“, а его нижний, в данном случае, нежилой этаж - „подклет“.

Они поднялись по гулкой лестнице на верх. Виталик не уставал удивляться – здесь нигде не было замков! На двери терасски – такая же деревянная „вертушка“, как на калитке. На двери, ведущей в дом – деревянная щеколда в железных скобках, уходящая в дверной косяк. За порогом было темно. Андрей попросил папу:

-         Подержите, пожалуйста, дверь, я втулку открою, чтобы посветлее было.

Хозяин, спотыкаясь обо что-то, начал пробираться по стене к небольшому окошку, имевшемуся между домом и терасской.  Очевидно, под втулкой он подразумевал доску, закрывавшую окно не как ставни, снаружи, а изнутри.

-         Электричества что, нет? - нахмурился отец.

-         Есть. Я просто на ощупь не помню, где оно включается. Римма Викторовна утверждала, с током у них все в порядке. Единственная проблема – колодец под горой, воду для готовки и для мытья таскать довольно далеко. Но для полива огорода, на пример, мы качали насосом из речки – я вам потом покажу, где. Не знаю, цел ли шланг...

-         Речка глубокая? - насторожилась бабушка, метнув многозначительный взгляд  сначала на внука, а потом – на сына.

-         Здесь - по колено. Но купаться можно ходить в Омелькино, там есть бывшая мельничная запруда.

Наконец Андрей нашел сначала счетчик с предохранителем, а потом – выключатель. Виталька, широко распахнув глаза (чему не в последнюю очередь способствовала тусклая лампочка, свисающая с потолка безо всякого абажюра), рассматривал большую комнату, в которую они вошли. Здесь стояла газовая плита, стол с кривыми ножками и два шкафа, на полках одного из которых, кроме обычных кастрюль, красовалось несколько крынок и чугунков. А сковороды (и один пластмассовый выцветший тазик) висели прямо на вбитых в бревна гвоздях. Еще на стене имелась довольно странная штука, похожая на высокую кастрюлю, из донышка которой торчит штырь, оканчивающийся маленькой точеной пимпочкой. Эта необычная конструкция почему-то была закреплена над раковиной (с мыльницей, в которой лежал кусочек абсолютно растрескавшегося розового мыла), но у раковины не было сливного „колена“, под ней стояло ведро. Другие два ведра размещались на широкой скамейке, и еще два – под ней. Рядом с входной дверью красовалась импровизированная вешалка – деревянная доска, на которую были прибиты несколько торчащих вверх пар древесных сучков, образующих как бы крючки. На одном из них действительно висела женская панама в горошек. Помещение представляло собой как бы смесь прихожей, кухни и ванной. Кроме той двери, через которую они вошли, имелось еще три – по одной в каждой стене.

-         Я так понимаю, на лево – вход в горницу? - спросила бабушка.

В доме из сибирской лиственницы, в отличии от щитового домика дяди Жени, малопонятные, старинные слова вроде „сени“ и горница“ всплывали в голове как-то сами по себе.

-         Да-да, - закивал хозяин, - это – классическая изба-пятистенок...

-         Почему „пятистенок“? - хихикнул Виталик, - У нее же не пять углов!

Дом, на его взгляд, не имел ни малейшего сходства с Пентагоном, он был вполне нормальный.

-         Потому что тут кроме наружных четырех стен есть еще одна капитальная внутренняя, пятая, - хозяин, придерживая дверь, подманил к себе мальчика, - Смотри! „Капитальная“ - значит из бревен. Та, на пример, просто из досок, - указал он на стену, находящуюся на против входа, - За ней – чулан, в котором летом обычно спал я. В старых домах так назывались комнаты, отделенные от других тонкими, не бревенчатыми перегородками, а не маленькие кладовки, как сейчас.

-         А вы откуда все это знаете? - спросил Виталька.

-         Я по профессии – архитектор-реставратор, - улыбнулся Андрей. Он нашарил выключатель, и пригласил гостей пройти дальше.

Внутри дома находилась огромная русская печка, занимающая чуть ли не четверть помещения. Из-за закрытых ставней было темновато, поэтому хозяин сказал, что пойдет наружу и откроет их (для этого нужно было залезать на приставную лестницу). Виталик слонялся по светлице (как объяснил Андрей, так называлась передняя часть горницы, где окна находились во всех трех стенах, а печь туда выходила не топочной стороной, а боком). Мальчик рассматривал всякие диковинки вроде краватей, у которых вместо матрасов были сетки, сплетенные из веревок, и зеркал, будто бы изъеденных изнутри ржавчиной, в которых все отражение было не нормального цвета, а желтоватое. Он видел тенета паутины и очень боялся, что начнет кашлять, и дом не купят – но этого, к счастью, не произошло. Бабушка с папой, тем временем, совещались.

-         Ну, что, мам?

-         Не слишком ли это... на задворках цивилизации?!

-         Врач же сказал, для Витальки чем глуше, тем лучше!

-         И колодец, он говорит, далеко...

-         Для питья воду в бутылках из города можно брать, а для мытья я вам в канистрах в выходные навожу.

-         Валера, о чем мы говорим?! Если бы у тебя были деньги на коттедж в экологически чистом районе, или на несколько месяцев в Крыму, мы бы здесь не стояли...

Как обычно, когда разговор заходил о деньгах, Виталик побыстрее улизнул из помещения – потому что он знал, что папа сейчас начнет злиться, и бабушка – тоже.

Андрей уже закончил открывать ставни, он только что закурил, когда мальчик ступил на лестницу, ведущую из терасски вниз. Архитектор поспешно потушил сигарету и виновато улыбнулся. Потом предложил:

-         Хочешь, покажу, где есть деревья, по которым очень удобно лазать?

Виталик кивнул. Хозяин повел его сквозь сад, попутно объясняя:

-         Там - вишня, там – смородина, там - крыжовник. За забором есть дикий – ты не смотри, что он мелкий – когда покраснеет, будет вкуснее, чем садовый! Эта яблоня – кислая-“вырви глаз“, за то яблоки хранкие, и на компоты их сушить хорошо. А у той сладкие – но их сразу нужно есть. Терн, пока не зрелый – ужасная гадость, но когда становится мягким – очень даже ничего. Тот куст, который похож на лопух – на самом деле не лопух, а ревень. Из него компот и кисель варят – ну, твоя бабушка, наверное, знает. Тебе это вряд ли актуально, но в том углу – хрен. Дуб, кстати, есть на другой сотороне дороги, напротив поворота на Омелькино.

-         При чем тут дуб? - удивился Виталик.

-         Огурцы солят с дубом и хреном. И с листьями вишни. Не знал? Вы что, совсем городские?

-         Ну, бабушка, вроде, родилась еще в деревне... но потом она замуж за дедушку вышла, и они всю жизнь в городе прожили.

-         Вон, видишь, внизу за лугом - река? А на берегу – такие деревья, как большие-большие кусты? Это – ивы. Рыбалка здесь, на сколько я помню – не очень, но грибов и ягод в лесу много.

-         А Вы – деревенский?

-         Нет. Это была наша дача. Но ты знаешь, - вздохнул архитектор, - для меня Родина – почему-то в первую очередь ЭТО, - он обвел рукой с потушенной, но так и не выброшенной сигаретой все вокруг, - а не квартира в городе. Пока в России жил, как-то не чувствовал, но чем больше лет проходит, тем отчетливее понимаю! Здесь... удивительное место. Надеюсь, тебе еще доведется это оценить. Ладно, возвращаемся к твоим, как бы они не забеспокоились, куда мы пропали.

Андрей с папой проверили, нет ли трещин и есть ли тяга в печи, слазали на чердак, осмотрели пристроенный к дому сарай (по словам хозяина, в нем когда-то в дореволюционные времена были конюшня и хлев, но его семья там никаких животных не держала, так что, наверное, в качестве гаража это строение вполне годилось) и баню. Виталик с бабушкой сходили к реке (там все еще стояли мостки, на которых следовало крепить насос) и к колодцу. Однако после этой прогулки у мальчика дико разболелась голова, а щеки покраснели и их стало щипать, как это бывает, когда обгоришь на солнце. Бабушка испугалась, но Андрей сказал:

-         Не переживайте, сейчас сядем в машину – и по дороге все пройдет. У меня такое тоже бывало каждый раз по приезду. Здесь просто воздух слишком чистый и насыщенный кислородом.


Еж и Северная Корона.

 

Дом они у Андрея купили, но весь май Виталька так и просидел в городе. Мама сказала, что ему нельзя находиться среди пыли, которую не подметали несколько лет. И вообще, жить там пока невозможно – нет ни дров, чтобы топить печку, ни газового баллона для плиты. Каждый выходной папа с бабушкой (и с мамой, когда та была свободна), уезжали в Омелькино „обживаться“, а Виталику не оставалось ничего, кроме как планировать, что он предпримет, когда на дачу, которую для него приобрели, допустят и его самого. Наконец, в начале июня, этот день настал.

Машина была забита под завязку. В картонке, обернутой одеялами, брякала посуда. У Витальки между ног поставили пакет с его книгами, у мамы – сумку с продуктами. Бабушка уже неделю жила в доме.

Виталькину раскладушку установили в комнате-чулане, в которой, по словам Андрея, когда-то спал он. На улице было уже достаточно тепло, и мама с бабушкой решили, что так будет лучше – потому что неизвестно, как мальчик с его заболеванием  прореагирует на топящуюся печку. Виталик, с одной стороны, был рад, что у него и здесь оказалась своя комната (после лет, когда они с родителями жили в съемной малосемейке, он эту радость жизни в новой квартире особенно ценил!). С другой... честно говоря, было немного непривычно оказаться отделенным от взрослых на всю ночь толстой „пятой“ стеной – это ведь получалось почти так, как если бы они спали в разных домах. Но Виталька видел преимущество и в этом: никто не будет мешать выходить из дома наружу, когда ему заблагорассудится! Мальчик еще не забыл то, что чувствовал по дороге в Омелькино в первый раз, когда они ехали сюда, ведомые смутными воспоминаниями детства незнакомого Андрея в оранжевом свитере с синим зигзагом. Виталик был настроен на деревенские приключения – такие, о каких пишут в книгах и снимают фильмы! Может быть, здесь водятся совы, и ему удастся услышать в ночи их „уху“? Или увидеть светлячков? Самой большой мечтой Виталика было приманить ежа. Ему всегда очень хотелось иметь кошку или собаку. Но в съемной квартире животных держать не разрешала хозяйка, а когда они переехали в свою, у него вскоре началась астма, и с мечтой о домашнем питомце пришлось расстаться уже раз и на всегда. Но ежи ведь живут снаружи! По крайней мере, Ваталька уже выпросил у мамы мятую аллюминиевую миску (одну из оставшихся еще от старых хозяев) и, налив в нее молока, поставил внизу под лестницей.

Второй мечтой мальчика было увидеть Северную Корону. Когда дедушка (который мамин папа) еще был жив, он научил Витальку узнавать в небе некоторые созвездия. Не только „ковш“ Большой Медведицы, но и раздвоенный язык свернувшегося между ней и Малой Медведицей Дракона, и латинскую „W“ Кассиопеи, и три звезды пояса небесного охотника Ориона, и похожего на христианский крест Лебедя с распростертыми крыльями, и огромный квадрат туловища Пегаса, и шестиугольник Возничьего... Так вот, дедушка говорил, что есть еще одно созвездие с очень простой конфигурацией, которое Виталик бы сразу узнал – но оно не видно среди ярких городских огней. Это – висящая между Драконом и Геркулесом Северная Корона. Мальчику очень нравилось название, оно казалось сказочным. Конечно, все названия созвездий были связаны с разными легендами и мифами (обычно – древнегреческими), но про Северную Корону Виталька загадал сам для себя, что, если он ее  увидит, то в его жизни после этого непременно произойдет что-нибудь очень хорошее. И вот наконец у него появилась такая возможность! Оставалось только дождаться, пока наступит ночь, взрослые лягут спать – и можно будет выйти и полюбоваться на небо, не „загрязненное“ светом городских фонарей и смогом!

Сложно сказать, почему для этого было необходимо дожидаться, пока все уснут. Может быть, мальчик просто боялся, что очарование от встречи со звездами нарушат какие-нибудь реплики мамы и бабушки вроде „Немедленно иди домой, уже поздно!“ или „Не смей торчать в такой холод на улице, тебе нужно следить за своим здоровьем, у тебя астма!“ И еще Виталику казалось, что мама почему-то не одобряет то, что дедушка учит его узнавать в небе созвездия. Она говорила: „Пап, ну что ты ему забиваешь голову всяким хламом? Кому это сейчас нужно, мы же не в средневековье живем!“ После чего взрослые начинали долгие споры об образовании и духовных и материальных потребностях, а на следующий день мама ехидно интересовалась у Витальки, что ему больше хочется – сходить на лекцию в библиотеку, или новую игру для интендо... В любом случае, мальчик установил будильник мобильного телефона на без пятнадцати полночь – по его представлениям, в это время ему не мог помешать уже никто. Одевшись, Виталик  вышел из комнаты и по стене добрался до двери в терасску. Свет он не включал, чтобы лучше видеть, когда окажется снаружи. Не то, чтобы этот мальчик в свои десять лет был супер-смелым и не боялся ничего на свете – еще как боялся: пьяных, наркоманов, маньяков, Зубастиков и Чужих, и одного монстра, которого он видел в „стрелялке“ у Мишки Пикалева. Но темноты и ночи Виталька не боялся, особенно – если в небе светили звезды, и все, что было нужно, чтобы их увидеть – это пересечь сени и спуститься из терасски по лестнице. Потом  наш юный астроном отошел от дома, который закрывал ему обзор, задрал голову – и почти сразу нашел Большую Медведицу. Между ней и Малой начинался хвост Дракона. А рядом с его головой – точно так, как объяснял дедушка, светилась круглая „подкова“! В первое мгновенье Витальке казалось, что он сейчас разревется от радости, от чувства единенья с этим небом, с этими звездами, от того, что кажется – протяни руку, и кольцо Северной Короны послушно скользнет тебе на запястье, как браслет... Потом то, что нахлынуло на мальчика, так же быстро отступило. Но даже когда первый восторг отступил, ему все равно продолжало казаться, что мир вокруг в чем-то изменился, и теперь одна звездочка (может быть, как раз та, которой не хватает в Короне?), будто бы поселилась внутри его собственной груди, где-то в районе сердца.

Трудно сказать, сколько минут прошло, прежде чем волшебство момента потускнело перед другим, все более и более настойчивым ощущением – на ночном холоде о себе напомнил... полный мочевой пузырь. Витальке почему-то стало ужасно смешно: ну надо же, вышел полюбоваться на небесный свод, а оказалось – просто пописать! Сделав и это дело, он еще немного посмотрел на звезды, перебрал видимые сейчас созвездия – будто поздоровался со старыми друзьями, и развернулся, чтобы идти обратно в дом.

Он даже сделал в направлении лестницы пару шагов, прежде чем понял, что видит. После этого мальчик застыл, чувствуя, как у него на голове встают дыбом волосы, а ноги, кажется, наоборот, отказываются стоять, подгибаясь, как вареные макароны.

У нижней ступеньки лестницы, там, где он с вечера поставил миску с молоком, стоял на четвереньках маленький мальчик.  То есть, по пропорциям и по чертам лица он был приблизительно одного возраста с Виталиком, но размером – с кошку. И это существо, слабо светящееся в темноте, пило из миски, почти как кошка – только придерживая посуду за края руками.

Если бы Виталька не пописал пару минут назад – он бы абсолютно точно обмочил шорты!

Бедолага испугался на столько, что в голове не осталось вообще ни одной мысли, кроме страха.

Светящийся мальчик оторвался от жадно лакаемого молока и с удивлением спросил:

-         Ты меня что, видишь?

Мальчик из плоти и крови понял, что не может произнести ни звука, но он кивнул, глядя на своего визави, как кролик на удава.

-         Тогда спасибо за молоко. Ты меня не бойся! Я – Арся, ваш домовой. Хочешь, пойдем, я тебя до кровати провожу, ты ляжешь спать, я сяду тебе на грудь – а утром ты будешь думать, что я тебе приснился?

От представления, что это существо сейчас пройдет С НИМ через темные и пустые сени в ЕГО комнату и усядется у него на ГРУДИ, Витальку скрутил такой  кашель, что он упал на колени, чувствуя, что глаза вот-вот выскочат из орбит, а легкие – из груди.

-         Ты чего? Что это с тобой?

Виталик ощутил, как его касаются маленькие щекотные ручки – и приступ неожиданно отступил. Мальчишки – обычный и сказочный – таращились друг на друга, оба испуганные, оба настороженные. Человек лежал на боку, домовой стоял рядом, придерживая его за плечи.

-         Ты – припадочный? - спросил светящийся мальчуган.

-         Это – астма! - обиделся Виталька.

-         Ты извини, я не разбираюсь. Но помочь, если нужно, видишь, могу.

-         Только, пожалуйста, не садись мне на грудь! - попросил Виталик, поднимаясь для начала на колени.

-         Ну, я подумал, что, может быть, ты меня захочешь забыть – тогда я мог бы наслать сон. Неужели я – такой страшный?

Домовенок был белобрысый, растрепанный, с курносым носом, голубыми глазищами и улыбчивыми пухлыми губами. Одеждой ему служила одна единственная рубаха – длинной почти до колен. Из-под обтрепанного подола торчали босые ноги с узловатыми коленками.

-         Да нет, вообще-то, - признал мальчик, рассмотрев повнимательнее своего слегка светящегося в темноте собеседника, - Это я просто от неожиданности. Никогда еще не видел нечистой силы.

-         Это ты кого нечистой силой называешь? - теперь обиделся уже домовой.

Он отскочил от мальчика и сжал кулачки:

-         Да если бы я был нечистым!... Да если бы... Я бы с тобой такое сделал!...

И тут, к повторному испугу Витальки, привидение начало меняться прямо у него на глазах, стремительно превращаясь из мальчишки в подростка. На его лице появился тоненький пушок бороды. Проведя по ней руками, домовой рухнул на колени, заколотил руками по земле и... в голос заплакал:

-         Что же ты натворил, ирод этакий?! Я столько лет, верой и правдой!... А теперь из-за тебя – опять все с начала начинать?!

Теперь уже Виталик осторожно коснулся его вздрагивающего от рыданий плеча и жалобно спросил:

-         Ты чего?

-         Нельзя нам, домовым, сердиться на людей! Даже думать об этом нельзя – сразу деградировать начинаем! Зачем ты меня злишь-обижаешь, хозяин?! Разве не видишь, что я прежде людям так служил, что почти до младенческой конечной чистоты дошел? Еще годков десять – и освободился бы, умер! 

Ничего не понимающий Виталька зажмурился и помотал головой, надеясь, что, когда он откроет глаза, домовой, оказавшись галлюцинацией, сгинет. Однако этого не произошло. Тогда мальчик осторожно начал.

-         Ты... как там тебя? Арс?

-         Арся. Арсений, если полностью.

-         Ты, Арся, извини, если я насчет нечистой силы что неправильно сказал. Мы про домовых в школе не проходим, я только в мультиках их видел, и они там были совсем не такие, как ты...

-         Вот дела!!! Впервые в жизни вижу человека, который меня видит – а теперь выясняется, что еще и другие есть, которые нашего брата тоже разглядеть способны?!

-         Я думал, про вас – это сказки! - развел руками Виталик.

-         Сказка – ложь, да в ней – намек! - наставительно поднял указательный палец Арсений.

-         Значит, вы действительно все существуете? И домовые, и лешие, и всякие там кикиморы и водяные?

-         Как бы тебе объяснить... Не знаю, как там у леших и водяных, но мы, домовые, без вас, людей, на самом деле, не существуем. Как бы в спячку впадаем, но... в спячку – все равно по-другому. Короче, когда прежняя хозяйка решила, что больше не будет этим домом пользоваться – меня не стало, а когда ты молоко поставил – ты меня позвал, и вот я опять есть.

-         Клево! - не сдержал восторженного возгласа Виталька, а его домовой... похлопал себя по щекам, с которых опять исчезла наметившаяся, было, бородка, и радостно рассмеялся:

-         Тебе правда нравится?! Ты рад?

-         Естественно, рад!!!

-         И больше меня не боишься?

-         Не боюсь! - прислушавшись к самому себе, с удивлением признал мальчик, - Может, мы даже подружимся?!

-         Вот это было бы просто здорово!!! - процвел домовой, с каждой минутой все больше и больше возвращаясь к своему мальчишескому облику, - Знаешь, что? Ты, если меня захочешь позвать, стучи три раза по третьему венцу – и я тут-как-тут окажусь!

-         По чему стучать? - переспросил Виталька.

-         По третьему бревну снизу, - подсказал новый знакомый, - А сейчас – спокойной ночи! Тебе – спать, а мне – работу пора справлять!

С этими словами Арсений исчез. Виталька, не зная, во сне он, или на яву, пошел обратно в комнату.



Колодец и колун.

 

После ночного приключения Виталька сначала долго не мог заснуть, а с утра, соответственно – проснуться. Маме пришлось его чуть ли не силком поднимать из кровати к завтраку. Для умывания служала та самая кастрюля над раковиной, так удивившая мальчишку в первый раз, когда они были здесь с Андреем. Оказалось, металлический штырь был не припаян к донышку, а свободно ходил туда-сюда через отверстие, чуть большее, чем сам штырь. И пимпочки у него были с обеих сторон. Нажмешь подставленными лодочкой ладонями на нижнюю – штырь поедет вверх, верхняя пимпочка перестанет закрывать дырку, и польется в руки вода. Отпустишь – встанет штырек на место – обратно дырка перекрыта. Виталик вчера чуть не половину умывальника спустил, рассматривая, как он устроен, пока папа не цыкнул:

-         Здесь, между прочим, не водопровод, так что с водой не играйся, иначе сам станешь в горку ведра от колодца таскать!

На неделе, когда машины не будет, насчет воды могло прийтись действительно трудновато. Ближайший колодец находился на окраине деревни, метрах в трехстах от „выселок“, где стоял дом. Вчера они с папой привезли несколько канистр, но и это оказалось не то, чтобы просто.

Омелькинский колодец был не „скважиной“ и не колонкой, как в дачном поселке у дяди Жени, а вроде того, который Виталька видел в одной из серий мультика „Ну, погоди!“. Он состоял из деревянного сруба, уходившего глубоко-глубоко в землю, и двух вертикальных бревен, между которыми вращался ворот.  „Ворот“ ничего общего с воротником, на первый взгляд, не имел. Так назывался кусок бревна, насаженный на железную ось, длинный конец которой был дважды согнут под прямым углом так, что получалась ручка, как у шарманки. Ось лежала в отверстиях опорных столбов, а на деревянном „барабане“ была закреплена и намотана вокруг него цепь с ведром на конце.  Папа сказал, что  „ворот“, применяемый в технике, происходит от „воротить“, то есть „крутить“, „вращать“. Этот якобы простой механизм, с далекой древности применяемый для поднятия всяких тяжестей, показал себя довольно коварным и требующим в обращении сноровки! Казалось бы, что может быть проще, чем опустить ведро на железной цепи в колодец? Однако, если это делать  медленно, то оно почему-то сначала как бы ложилось на воду, и зачерпывало ее слишком долго, потихоньку цедя через край. Поэтому оказалось лучше плюхать ведерко с размаху, так, чтобы оно ныряло, а не опускалось, подобно лодке. Для этого нужно было позволить вороту крутиться побыстрее.  Но тут существовал риск, что рукоятка вырвется из твоей руки – и тогда уж ведро уходило в воду так глубоко, как цепь пустит. И самой большой глупостью в этом случае было пытаться остановить вращающуюся рукоятку – отец объяснил Витальке, что та, когда раскрутится, легко может пришибить человека, или сломать ему что нибудь. Короче, правильно опустить ведро в колодец оказалось искусством, которое не до конца освоил пока даже сам папа. Имелись свои хитрости и насчет подъема. Там нужно было одной рукой крутить рукоятку, а другой – направлять цепь так, чтобы она равномерно наматывалась на барабан, а не ложилась виток за витком на одно и то же место – потому что так крутить из-за чего-то оказалось труднее. Можно сказать, вероятность того, что Витальке придется таскать самому из колодца воду, была нулевой: ему без взрослых не то что ворот крутить или крышку открывать, а даже просто к колодцу приближаться было строго на строго запрещено.

После завтрака у них с папой была намечена рубка дров. То есть, папа должен был рубить, а Виталька – складывать в поленницу. Для начала пришлось идти  просить у мужа Риммы Викторовны инструмент, которого в их собственном небогатом домашнем хозяйстве пока не было, а сосед сказал, что для колотья дров он сподручнее, чем топор.

-         Анатолий Тихонович, не одолжите ли этот ваш чудо-топор, про который Вы мне на прошлой неделе говорили?

-         Колун, что ли? - тот даже не сразу понял, о чем это папа.

Удивлялся сосед очень смешно. Казалось, что у него при этом лысина сползает на лоб, складываясь в дополнительные морщины, которых там, надо сказать, и без нее было уже не мало.

Колун оказался ужасно тупым топором – с таким толстым лезвием, что он, пожалуй, был чуть ли не больше похож на молоток, чем на топор. Анатолий Тихонович напутствовал папу советами:

-         Главное – ноги пошире расставляйте, чтобы, не дай Бог, по колену не попасть, ежели вдруг промахнетесь! А когда колун застрянет, и ни туда, ни сюда – так Вы чуркой на верх переворачивайте, и обухом по земле или по другому чурбаку бейте!

-         Простите, а между чуркой и чурбаком какая разница? - решил уточнить папа.

-         Ну, чурочка - она покороче, поменьше, чурбан побольше, поувесистее. Вы пару кусков, которые толстые, от комеля, сразу припасите – могут пригодиться.

Когда они отошли от соседской ограды, Виталька хихикнул:

-         А Надежда Петровна говорит, что мы разговариваем на каком-то нелитературном жаргоне! Послушала бы она про эти чурки, чурбаны-чурбаки и комели!

-         Наверное, это – профессиональный жаргон, - пожал плечами папа, - Или - слова, которые помнят только в деревне, потому что нам в городе они больше не нужны.

-         Пап, слушай, а за чем ты вообще этот  колун взял? Он же какой-то тупой!

-         Мне сказали, дрова колют именно им. По крайней мере – раскалывают эти самые чурбаки и чурки, особенно – напиленные из таких толстых бревен, какие нам привезли. Вообще – логику я понимаю: колун тяжелый, он придает удару большую инерцию, чем топор. И угол лезвия у него другой, он сильнее должен толкать дерево в разные стороны. Но мы с тобой попробуем и так, и так!

Опытным путем папа подтвердил правильность разделения обязанностей между колуном и топором: первым было легче колоть дрова, то есть разбивать чурбаны вдоль волокон, по радиальным линиям; а вторым – рубить, то есть выбивать небольшие куски дерева под любым углом. Оказались правдой и слова соседа о том, что, если колун застрял в чурке, следует их перевернуть обухом вниз.

-         Пап, ну как же так?! - это казалось Виталику уже „мистикой на грани фантастики“, - Ты ведь, когда колуном бьешь – вон, как замахиваешься! А когда на нем сверху чурка, она - тяжелая, ты их вообще как следует поднять не можешь!!!

-         В том-то и дело, что чурка – ТЯЖЕЛАЯ. Она давит на клин колуна и раскалывается как раз под собственным весом, мне там сильно махать не нужно. Ты подожди, вам это по физике скоро объяснять будут – не забудь тогда блеснуть эрудицией, что уже видел такое дело на практике!

Стоять рядом с папой, когда он колол дрова, или, тем паче, „лезть ему под руку“ было нельзя – поленья и щепки разлетались иногда в абсолютно непредсказуемых направлениях, самое безопасное место находилось у него за спиной. Наконец отец накидал достаточно, и Виталька начал таскать наколотые дрова к стене сарая и складывать их там рядком. Вдруг он услышал откуда-то из-под крыши:

-         Не дело делаешь, хозяин!

Мальчик в первую секунду чуть не уронил поленья себе на ноги – за суетой сегодняшнего утра он и думать позабыл о своем ночном приключении (а если бы и задумался, то, скорее всего, решил бы, что это был сон)!

Домовой смотрел на человека из окна сарая-гаража-конюшни. На солнце он казался слегка прозрачным. Отец слов Арсения, кажется, не слышал.

-         А что? - шепотом переспросил мальчик.

-         Плохое место для поленницы. Здесь ее дождем замочит. Клади с другой стороны, под скатом крыши.

Довод показался Виталику логичным, и он тут-же спросил у отца:

-         Пап, а может, лучше по другой стене дрова складывать? Смотри, здесь, если дождь пойдет, ее отовсюду мочить будет, а там она хоть сверху крышей закрыта окажется.

-         Голова! - похвалил отец, поднимая колун над головой и с уханьем обрушивая его на очередную чурку – Действуй!

Но Арся и на другой стороне сарая остался недоволен тем, как принялся за дело его молодой хозяин:

-         Непутевый, если ты все поленья в одном направлении покладешь, поленница раскатываться будет!

-         Не „покладешь“, а „положишь“ - поправил домового Виталька, как делала это Надежда Петровна.

-         Да без разницы, хоть клади, хоть ложи, а так, как ты это делаешь – край раскатится! Ты башенки по сторонам сгороди: четыре полена вдоль стены, на них – четыре поперек, ряд водль – ряд поперек, ну, и так дальше подкладывай, сколько потребуется. А между этими двумя опорами уж все остальное выкладывай.

Под руководством Арсения дела у Виталика пошли на лад. Впрочем, домовой помогал не только словом, но и делом – сам подталкивал или перетаскивал некоторые поленья, чтобы они устойчивее лежали, а когда непривычного к такой работе мальчика угораздило занозиться – вытащил занозу ловчее мамы. Витальке о многом хотелось спросить у Арси, но он не заводил долгого разговора, чтобы папа не начал прислушиваться, что это он там себе под нос бормочет. Сосед, зашедший посмотреть, как у них идут дела, одобрил:

-         Ладная поленница!


Откуда берутся русалки и домовые.

 

После обеда взрослые легли „всхрапнуть часок“, как выразился папа. Витальку тоже пытались уложить, но он наотрез отказался – что он, детсадовец, что ли?! Он вообще не понимал, как люди по собственной воле могут устраивать себе посередь бела дня „тихий час“? А мама смеялась и говорила, что дети просто не ценят своего счастья! Ну какое это счастье – терять два часа, за которые можно сделать столько всего интересного?! Виталик, наконец-то оказавшийся предоставленным самому себе, вышел на улицу и тихонько стукнул трижды по третьему снизу бревну.

Арсений появился не сразу. Он отряхнул руки, будто бы только что работал, и спросил:

-         За чем звал? Как говорится, дела пытать, аль от дела лытать?

-         А ты что, очень занят? - смутился мальчик.

-         Занят, но для друга-то всегда время найдется! - подмигнул ему домовой.

-         Арся, получается, тебя я один вижу и слышу?

-         Похоже, что так.

-         А почему?

-         Наверное, потому, что ты – мой хозяин. Это ведь ты молоко поставил и меня призвал.

Виталик подумал, что „призвать“ он собирался, вообще-то, ежа, но Арсению об этом рассказывать, наверное, не стоит. В конце концов, домовой – куда круче ежа! А может быть, еще и волшебство Северной Короны все-таки сработало, как он мечтал?

-         Нас, домовых, обычно или стар, или мал видит, - продолжал Арся, - То есть, или те, кто еще не привык считать, что все в жизни – обычно; или те, кто уже знает, что среди обычного – еще больше необычного. Ну, вот и выбирай, какой твой случай.

-         Скажи, - не терпелось узнать Витальке, - А если домовые есть – значит, и все остальные тоже есть?!

-         Какие такие „остальные“?

-         Ну, лешие там, русалки...

-         Естественно! Куда же без них? И полевые, и полуденницы, и банники, и овинники.

-         Ой, а ты можешь меня еще с кем-нибудь познакомить?

-         Гм... В лес мне сегодня с тобой идти недосуг. С луговым и полуденницей сейчас встречаться не время – три часа уже, спят они.  Банника я сам давным-давно прогнал: один вред от него, то газа угарного напустит, то людей ошпарит, когда те парятся – негодящие они, эти банники! А банницы – еще хуже – до смерти мужика запарить могут! Овинников у нас поблизости нет, не обессудь – во всей округе ни гумна, ни овина не осталось. Ну, пойдем, что ли, к воде, русалку покличем.

По дороге до реке Виталик решил выяснить на будущее:

-         А с полевым когда познакомиться можно?

-         Вообще-то, тут рядом только луговой остался, - вздохнул Арсений, - Поле – это когда вспахано да засеяно, ясно? А у нас вокруг дома – только луга, на них трава растет, а не лен там, или овес. Где тут ближайший полевой, я вообще не знаю, это ходить и искать нужно. Но луговой или полуденница обычно показываются людям около полудня. Он – такой маленький белобородый старичок. Иногда у него сопли бахромой свисают... так ты уже это... если попросит вытереть – не побрезгуй, вытри всенепременно!

-         Чужие сопли вытирать?! - скривился мальчик.

-         Ну, мать же тебе вытирала, когда был маленький?! А старики – они во многом, как дети малые – часто сами за собой присмотреть не могут. Короче, лугового ни в коем случае не обижай! Он сам сопли может, вытереть и не умеет, а вот за отказ что-нибудь плохое сделать вполне способен! За то ежели его уважишь – наоборот, наградит!

Виталька подумал, что, пожалуй, он лучше постарается не показываться на лугу около полудня – никакой награды ему не надо, и увидеть сопливого старика – тоже не велик интерес!

-         Полуденницы – девки красивые, но строгие, - продолжал объяснять домовой, - Если пристанет какая с загадками – одна надежда: отвечай как можно обстоятельнее и тяни время: как солнце в зените окажется, так она сама сгинет. Не захочешь в загадки играть – она тебя так огреет, что упадешь без сознания - „бабьий удар“ называется.

-         А почему она загадки загадывает?

-         Чтобы заморочить дурня, которому дедов обычай – не указ, и он по девной жаре работает. Полуденницы – они на вроде русалок, только не в воде, а на земле живут. Но ты не бойся, я тебя с совсем молоденькой русалочкой познакомлю, которая никаких ихних шуточек шутить не станет – она робкая очень!

Тем временем они подошли к реке, и домовой громко закричал:

-         Ксюша! Эй, Ксюша, слышишь меня? Плыви сюда!!!

-         Здравствуй, Арсений!

-         Здравствуй, Ксюшенька! А я к тебе хозяина своего нового знакомиться привел!

Виталька, как зачарованный, смотрел на появившуюся рад водой девчачью головку. Ксюша оказалась его ровестницей, симпатичной зеленоглазой девочкой с длинными-длинными черными волосами и чуточку испуганным выражением лица. Русалка возникла близко к берегу, среди осоки, так что кроме головы, шеи и плеч видно ничего не было – но, кажется, она была голой. По крайней мере, бретелек от купальника мальчик не заметил. Впрочем, может быть, они были скрыты густыми волосами.

-         Здравствуйте, - опустив глаза, прошептала зардевшаяся Ксюша.

Она вся была мокрая, на длинных ресницах-лучиках висели капли воды.

-         Здравствуй, - еще не хватало, чтобы его девочка на „Вы“ называла! пускай будет, как будто бы это она с ними двоими поздоровалась, - Меня Виталиком зовут.

-         А меня – Ксюшей. Ты – живой мальчик?

-         Да.

-         И все равно меня видишь, однако?

-         Я вчера у звезд попросил, - признался Виталька в том, чего не рассказал Арсе.

В конце концов, Ксюшу он никаким молоком не приманивал!

-         Ксюш, слушай, у меня сейчас по дому дел невпроворот, он же пару лет без присмотра простоял, - объяснил суть ситуации Арсений, - Может, ты иногда сможешь приплывать к Виталику, чтобы ему не скучно было?

-         Да ему, небось, с живыми ребятами найдется, с кем поиграть!

-         Я не знаю, есть ли сейчас на каких дворах другие ребята, - сказал домовой, - Разве ты не замечала: в последние годы в деревне почему-то все меньше и меньше деток, да и те, которые есть, не все время тут живут.

-         Ой, а мне так даже и спокойнее, однако! - покачала головой водяная девочка.

-         Ксения! - строго погрозил ей пальцем Арся, - Что за разговоры?! Я тебе друга привел – изволь себя вести соответственно!

-         Да я же не против! - русалочка смущенно прикрыла нижнюю часть лица прядью волос, - Я боюсь, что ему со мной будет неинтересно!

-         Мне очень даже интересно! - решительно отрезал Виталька.

-         Хорошо, - сказала Ксюша, - Тогда отломи-ка прутик ивы и очисти его от коры!

Мальчик послушался.

Русалка вырвала свой волос и протянула Арсению. Взяв прут у мальчика, тот намотал русалочьий волос вокруг ивовой веточки и завязал его на концах узелками. Получившуюся конструкцию домовой отдал обратно Виталику. Ксюша объяснила:

-         Если захочешь поговорить – приди сюда, коснись оплетнем воды, да позови меня! А теперь – пока-а! - русалочка исчезла так-же бесследно, как появилась – по крайней мере, плывущей по реке мальчик ее не видел.

По дороге обратно к дому Виталька спросил у Арсения:

-         Арся, а откуда русалки берутся?

-         Вопрос непростой, - задумался домовой, - Ты, вообще, знаешь, откуда дети берутся?

Виталик надеялся, что он не покраснел. Он знал это абсолютно точно (Мишка Пикалев нашел у старшего брата книжку ПРО ЭТО и давал почитать друзьям, когда Сереги дома не было), но вот в какой мере был в курсе этого Арся?... Мальчику, с одной стороны, очень не хотелось смутить друга, а с другой – показаться глупее, чем ты есть на самом деле.

-         У мамы из живота рождаются, - кажется, наконец-то нашел он правильный ответ (по крайней мере, так обычно отвечали на этот вопрос взрослые).

-         Это, конечно, верно, - согласился домовой, - Только одной мамы и одного живота для этого недостаточно. У зверей все еще проще, но даже им всегда нужны двое. Кобыла и жеребец, корова и бык, коза и козел, овца и баран, курица и петух. У всех женских животных внутри тела есть такая полость, как карман...

-         Ну что ты меня, совсем за дебила держишь, что ли?! - Виталька понял, что все-таки просчитался насчет степени арсиной осведомленности, так что теперь нужно было уже доказывать, что и сам не лыком шит, - А у мужчин есть половой член! Тот, которым писают!

-         Правильно, да не совсем. У вас у всех, действительно, есть такая специальная штука, из которой вы выделяете специальную жидкость, которая должна попасть в тот женский карман – только это совсем другая жидкость, чем та, которой вы писаете... А петух, кстати, писает и какает одним и тем-же местом, а мужской штырек у него – только чтобы в кур втыкать.

-         Сперма! Эрекция! Эякуляция! Секс! - сквозь зубы отчеканил Виталька весь подходящий запас слов из пикалевской книжки, чтобы домовой, наконец, прекратил объяснять ему все на уровне для детского садика. Уши мальчика горели.

-         Как это будет по-городскому, я не знаю, - пожал плечами Арсений, ни мало не впечатленный виталькиной информированностью, - Но жидкость та – на вроде семян. Мужское животное ее в женское как бы сеет, а женское добавляет еще частичку от себя, а потом, как ты говоришь, в животе носит и дает дитю созреть. Но курице, на пример, яйцо сначала внутри себя нужно сформировать, снести, а потом – еще и высидеть, согревая своим теплом, и только тогда получится цыпленок. Так вот, у людей, в отличии от остальных животных – почти так же, как у куриц.

-         Ну, это ты загнул! - расхохотался Виталька, - Людские дети рождеются точно так же, как и у всяких там коров – прямо сразу готовыми, без яиц!

-         Конечно, без яиц! Только вам обязательно тепло нужно, как и тем яйцам. Нежность, забота, ласка. Семья вам нужна. Корове бык, к примеру, после того, как она теленка родит, вообще ни за чем не нужен, а даже мешает. У людей – по-другому. Вам нужно не только два животных с карманом и семенами, а чтобы они еще и любили друг друга, чтобы захотели остаться друг с другом, вырастить того малыша, который родился, выучить. Корове, к примеру, чему теленка учить? Или быку? Да нечему! Даже если теленка сразу после рождения продать в чужие руки, на двор, где коров нет – корми его и пои, и он все равно вырастет в корову. А чтобы вырос человек, нужно, чтобя рядом с ним были люди. Лучше всего – родители, мама и папа. Так уж вам на роду положено.

-         Да знаю я про людей, знаю!!! - взвыл Виталька, - Я ж тебя про русалок спрашивал!!!

-         Ну, вот... Вроде, вещь простая, а не все люди это понимают. Есть некоторые такие... они... я даже не знаю, как тебе объяснить... Они считают, что можно это семя из себя выпрыскивать только ради того, чтобы самому хорошо было. Не для того, чтобы ребенка сделать и вырастить, и не для того, чтобы им вдвоем, с женщиной хорошо было, а только для себя. Можешь себе такое представить?

-         Угу,... - пробормотал Виталик.

Разговор приобретал совсем уж неприятное направление. Да, конечно, он время от времени видел заголовки в газетах, слышал обрывки разговоров и фраз по телевизору...

-         Это – очень плохо, - угрюмо продолжил Арся, - Это называется „насилие“. И самое глупое, самое отвратительное и страшное насилие – это то, которое творит взрослый над ребенком. Мужчина над девочкой, которая совсем еще не хочет от него ребенка, она вообще не хочет ребенка, ее тело к этому не готово, она сама к этому не готова... А в нее впрыскивают семя силком, просто потому, что захотелось. Вот так и с Ксюшей было. Ее барин снасильничал, - шепотом закончил домовой.

У Витальки кровь прилила к щекам, вся голова горела так, что ушам было жарко. А на сердце стало тяжело-тяжело. Наконец он выдавил:

-         Что, русалка – дочка девочки Ксюши и барина?

-         Ты что, дурной? - растерянно уставился на него домовой, - Ты ж ее видел, она твоих лет, девочка, какой у нее может быть ребенок? В ней еще не созрело то, что в женщине быть должно! В омут Ксюша с испугу да со стыда бросилась, камень в передник привязав.

Тут Виталька, сначала смущенный, а потом чуть ли не до слез расстроенный историей Арсения, рассердился не друга:

-         Сам дурак!!! Для чего ты мне тут пол часа лапшу на уши вешал?! Я же и без тебя слышал, что русалки – это утопленницы, а ты - про коров и быков, да про барина!!!

-         Интересно, а по твоему, барин что, не при чем, и девки сами по себе, ради развлечения топятся?! - возмутился домовой.

Оба насупились, смотря в разные стороны. Виталька первый признал правильность довода Арсения. Опустив голову, он прошептал:

-         Извини.

-         Наверное, ты еще просто маленький, - вздохнул Арся, - А я с тобой – все как со взрослым...

Виталька, вспомнив „лекцию“ домового про „карманы“ и „мужской штырек“ хотел, было, возмутиться, что Арсений с ним как раз как с первоклассником разговаривает, но прикусил язык. Взрослые, например, про все про это объяснять почему-то очень стеснялись; сверстники – тоже понимали, что разговаривать о таких вещах лучше шепотом и украдкой, а Арся – тот, в самом деле, относился и к вопросу появления на свет детей, и к Ксюшиной судьбе, как к чему-то, о чем просто нужно знать, потому что мир устроен так, а не иначе – и для взрослых, и для детей.

-         А домовые тогда откуда берутся? - Виталик решил, что лучшим способом помириться будет просто показать, что он доверяет рассказчику и хочет слушать его дальше.

-         По-моему, мы рождаемся вместе с домами. Вообще, утверждать не стану, но догадкой поделиться могу! - может быть, мы – бывшие лешие, захотевшие пойти новым путем, стать лучше... По крайней мере, новорожденные домовые часто бывают похожи на леших – тоже бородатые, заросшие, с морщинами, зубы шатаются...

-         Подожди! - решил переспросить Виталька, вспомнив свой первый разговор с Арсением в ночь их знакомства, - А ты сам – какой леший? Молодой, или старый?

-         Старый, очень старый, видишь же, как мальчишка выгляжу.

-         Выходит, вы наоборот живете?!

-         Очень мы даже правильно живем! Это вы почему-то наоборот живете! У вас маленькие детки, которые еще ничего не знают и не умеют – такие сладенькие, такие лапочки, хорошенькие-красивенькие, все на них не нарадуются, ласкают, балуют, играют! А человек, который пожил, повидал, много всего знает и умеет, начинает стареть и выглядеть так, что с ним уже никто тетешкаться и играться не хочет. Разве это – не все наоборот?

Мальчик в растерянности захлопал глазами.

-         И еще. У вас – как ты ни живи, а хочешь-не хочешь, рождаешься ты младенцем, а умираешь – стариком. А плохой человек, хороший, добрый или злой – иногда и не разберешь с первого взгляду! Были у меня в хозяйках и писанные красавицы, которые мимо кошки не пройдут без того, чтоб ей пинка дать, и дурнушки с золотым сердцем. То ли дело у нас, у домовых! У нас, почитай, всегда все на лице видно! Если домовой пригожий да опрятный – значит, хороший и деловитый. Ежели страшный да косматый – неряха он и пакостник, ни о своем, ни о хозяйском добре не заботится. У старичка скрюченного, у которого в руках силы нету и спина кривая, как коряга лесная – понятное дело, ни сил еще, ни опыта, ни умения. Так, с возрастом, потихоньку учишься, что, да где, да как – от того и пальцы распрямляются, и спина, и ноги прытче становятся! Если случится мне дожить до младенчества и до счастливой смерти – это будет значить, что я всего достиг, что мне уже руки-ноги не нужны, от одного моего взгляда, слова или улыбки все по моей воле и на благо хозяина делается! Нашу, домовую жизнь прожить – это тебе не поле перейти! - горделиво расправил плечи Арсений.

Если он не врал, то, похоже, хвалиться ему действительно было, чем.

-         Это потому тогда, ночью, когда мы в первый раз встретились, ты еще вдруг превращаться начал, когда на меня разозлился?... Ты от злости становился хуже и на вид – старше?

-         Ну, обидел ты меня сильно!... Как можно: увидел кого-нибудь, и сразу - „ты нечистый“! Как будто бы я выглядел, как злыдень какой!

-         Ты же сам знаешь, что у людей по внешности о характере не судят! - напомнил другу Виталька, который, как говорили учителя, умел очень быстро усваивать интересующий его материал.

-         Да я как-то не подумал, что, если ты меня все равно видишь, то можешь про нас ничего не знать...

-         И вообще, - продолжал свою защиту в форме наступления мальчик, - Я ничего плохого не подразумевал! Люди просто всех таких, как ты – леших там, домовых, русалок – нечистью называют, как вы нас – людьми!

-         Мы не нечисть, а нежить! - Арсений аж подпрыгнул на месте от возмущения и, может быть, даже чуток повзрослел, - Не живые мы, понятно?! Жизни в нас нет, и дальше мы ее, в отличии от вас, дать не можем!!! Вот и вся разница! А в остальном – мы все разные, есть и такие, что получше иного человека будут! Ну какая тебе Ксюшка – нечистая? Что в ней нечистого, в ребенке невинном?! Только то, что жизнь у себя самовольно забрала?!

Виталька насупился. С одной стороны он понимал, о чем ведет речь Арся, с другой... Припомнив пару сюжетов из фильмов, мальчик решительно достал из-под футболки свой нательный крест. Он встал на четвереньки так, чтобы оказаться на уровне домового, и спросил:

-         Ты на крест смотреть можешь?

-         Могу, - ответил Арсений, и даже протянул почти не видную под ярким солнцем ручку, чтобы потрогать распятие, висящее на серебряной цепочке.

После этого он заплакал.

-         Все-таки больно? - с тревогой и сочувствием спросил Виталька.

-         Нет. Грустно, - шмыгнул носом Арся, на лице которого действительно не читалось ни капельки боли, одна печаль, - Когда-то я слышал от одного старого домового одну историю... Будто бы мы – это те духи, которых Бог изгнал из рая вместе с Люцифером. Но некоторые из нас все-таки раскаялись по дороге с неба на землю, и не захотели спускаться в преисподнюю. Однако Бог все равно их не простил. Вот так мы и остались – дух есть, а жизни – нет. Так что я могу трогать твой крестик, и на иконы смотреть могу, и святой воды, если хочешь, хоть выпью – просто очень горько каждый раз понимать, что все это – не для нас. Домовой может выбрать, хорошим он будет, или плохим – но его все равно никогда не пустят обратно в рай.

В прошлый раз Витальке было так же стыдно, когда он видел, что ребята постарше дразнят плачущего малыша – но побоялся заступиться.


Чужая кикимора.

 

С тех пор Виталик частенько наведывался на речку якобы для рыбной ловли (на самом деле – с Ксюшей поболтать). Впрочем, и насчет рыбалки все оказалось не так плохо, как утверждал Андрей. Арся научил хозяина быстро добывать червяков (для этого оказалось достаточно посмотреть под досками, которыми была выложена дорожка от дома к туалету – под перевернутым куском дерева обнажалась голая, не заросшая травой земля, в которой утром завсегда можно было найти несколько дождевых червей). А насчет улова юному рыбаку здорово помогала русалка – по-своему, по-русалочьи пригоняла рыбешек для нового приятеля, как пастух гонит стадо. Конечно, Ксюша показала Витальке на реке еще много всего интересного: и паучков-водомерок, умеющих бегать по поверхности воды – русалочка объяснила, что для них это – как для человека туго натянутый кусок ткани; и личинки ручейников, строящие свои домики из травинок и песчинок; и самых-самых-самых разных улиток. Большой плюс водяной девочки, в отличии от обычной, заключался в том, что ни лягушек, ни жаб она не боялась. Минус... русалочка очень стеснялась Витальки и никогда не показывалась ниже плеч, прячась за прибрежной осокой. Иногда это было просто неудобно – Ксюше подолгу приходилось издали объяснять, как выглядит ручейник, прежде чем мальчик, наконец, понимал, что эта палка – живая! А еще Виталика время от времени подмывало спросить, у русалки там под водой – ноги, или хвост? - но он каждый раз стеснялся. Потому что, если бы оказалось, что ноги – то, значит, получилось, что Ксюша прячет от него то, что девочки скрывают под трусиками купальников; а если хвост – то, может, она, бедняжка, стесняется как раз того, что выглядит, не как нормальный человек? В любом случае, с хвостом или без, Ксюша очень-очень нравилась Витальке, и смущать или расстраивать ее мальчик абсолютно не хотел. Нравились ему и блестящие, одновременно искристо-живые, и такие же спокойные и прохладные,  как река, глаза русалочки; и ямочки, возникающие на ксюшиных щечках, когда она улыбалась. Немного раздражало только, что она будто бы время от времени не знала, куда девать волосы, и то закрывала ими лицо, то стягивала под подбородком, то наматывала на пальцы (а то длинные пряди вовсе цеплялись за какие-нибудь ветки и коряги, и Ксюше приходилось выпутывать их, при этом от помощи мальчика она всегда в страхе отказывалась). Впрочем, девчонки часто носятся со своими прическами, как будто это – бог весть какое сокровище! Наверное, Виталик так недолюбливал ксюшины волосы именно потому, что возня с ними делала ее похожей на самую обычную девочку-кокетку, каких и в школе, и на дворе имелось достаточно.

Бабушка, конечно, беспокоилась, что Витальчик так много пропадает у реки, но за него неожиданно вступилась соседка.

-         Полно Вам, Марья Семеновна! Наша речка такая тихая и мелкая, что максимум, что в ней может произойти опасного – ноги намочишь! И моя Розочка там всегда играла, и ваш Андрюша... я имею в виду внука бывшей хозяйки.

-         Вам-то хорошо было, - вздохнула бабушка, - Дети, небось, вдвоем играли, а не то, что Витальчик – все один, да один.

-         Марья Семеновна, так Андрюша же Розочки на десять лет был старше, в их возрасте это – пропасть! - всплеснула руками Римма Викторовна.

Простые прикидки показали Витальке, что насчет потенциальных товарищей для игр он – в полном пролете, на внуков соседей рассчитывать не приходится. Вскоре он получил и реальное подтверждение своим логическим выкладкам – приехала дочка Риммы Викторовны и Анатолия Тихоновича со своей дочкой -  четырехгодовалой пигалицей, круглощекой, как пузырь, и такой-же глупой.

С момента появления на выселках Катьки Виталик понял, что, кажется, он просто ненавидит длинные волосы у девочек! Коса соседской внучки была объектом искренней гордости всей их семьи. Виталькина бабушка тоже вздыхала:

-         Вот коса, так коса! С руку толщиной! Римма Викторовна, Роза Анатольевна, берегите это сокровище, ни за что не давайте Кате обстричь, когда подрастет!!!

Все женщины согласно кивали, а Виталька – скрипел зубами. По его мнению (которое, конечно, никого не интересовало!) - Катьку следовало обрить на лысо, при чем – как можно скорее! Потому что теперь каждое утро оказывалось испорчено „кошачьим концертом“, который устраивала эта почетная косоносица, когда мама или бабушка расчесывали ей волосы. Там все время попадались какие-то „колтуны“, и Катька орала и верещала, как резанная – но Римма Викторовна и Розочка, конечно же, ни в коем случае не могли допустить беспорядка в драгоценной косе! Обе на разные лады ахали, охали, утешали „Катюшеньку, солнышко“ и причитали:

-         Ну надо же, не понимаем, в чем дело?! Может быть, здесь вода какая-то не такая? Ведь дома никогда такой проблемы не было!!! Мы даже косу на ночь расплетать прекратили – все равно спутывается!

Второй  темой для разговоров через забор стали зловредные насекомые, которые почему-то нещадно кусали Катьку и Розу. И опять Римма Викторовна всплескивала руками:

-         Прямо загадка природы! Никогда мы на комаров тут не жаловались. Мария Семеновна, Витальчика комарики как, не донимают?

-         Тьфу-тьфу-тьфу через левое плечо! - отмахивалась и сплевывала бабушка, к тому же, стуча по чему-нибудь деревянному, - Слава Богу, почти нет! И меня - тоже!

-         Да мы тоже не страдаем, и когда Розочка маленькая была, такой проблемы не было! И вдруг, когда она уже в институте училась – началось! Как сюда приедет – все ноги в каких-то укусах!

-         Может быть, аллергия? - предположила бабушка.

-         Были у аллерголога – ничего не нашли! 

-         И вообще это на комариные укусы, по-моему, совсем не похоже, - удивлялась бабушка.

-         В том-то и дело, что не похоже! - согласилась Роза, смотря на свои ноги, покрытые красными, синими, фиолетовыми, черными и желтыми пятнышками, как на врагов, - И не чешутся. Только болят. И сплю я здесь плохо. Не знаю, мам, что это такое, но Катю я сюда, пожалуй, больше не повезу – незачем ребенка мучать.

Виталька в душе возрадовался, а Роза с Риммой Викторовной начали  продолжительную перепалку, в которой бабушка пыталась выступать в качестве третейского судьи. Мальчик быстро потерял интерес к их разговору, за то загорелся другим – естествоиспытательским. Отойдя за угол дома, он постучал по третьему венцу.

-         Арся, спросить можно?

-         Чего?

-         А как так может быть, что в одном и том же доме комары или какие-то другие мошки одного человека кусают, а другого – нет?

-         Ты чего городишь? Нет у нас в доме ни комаров, ни мошек! Или я, по-твоему, совсем в своем деле не разумею?!

-         Да не у нас, а у соседей!

-         Ой, - смутился Арсений, - неужли я наших всех к ним выжил?! Что, жаловаться приходили?

-         Да вон, до сих пор у забора стоят, ругаются, - усмехнулся Виталик.

-         Сейчас, сбегаю, послушаю! - расстроенный домовой куда-то испарился.

Когда он вернулся, он был и вовсе мрачнее тучи (а может быть – даже выглядел чуточку постарше – в любом случае, значительно серьезнее, чем привык мальчик):

-         Беда, хозяин! - печально сообщил Арся, - Не комары это, и не мошки! У соседей кикимора завелась! Она и девочке волосы путает, и их с матерью щиплет, и сны дурные нагоняет!

-         Разве кикиморы не в болотах живут? - удивился Виталька.

-         Живут и в болотах... Только туда ее сначала еще заманить или дотащить надо! - фыркнул хмурый Арсений, - Вот ведь работенки привалило, да еще и за чужой оградой!

-         Тебе в несвоем доме что, труднее?

-         Конечно! В своем-то и стены помогают!

-         А чего ты тогда туда лезешь? Эти кикиморы – очень опасные?

-         Кому – как. Если хозяйка здесь в худой час окажется – кикимора ее душу перед смертью и вовсе за собою под землю утащит! А мне Розочка не чужая, хотя и из-за забора, и дурное она сделала. Но выручить все равно постараться нужно; какой я буду домовой, если человеку не помогу, когда могу?! Так что, хозяин, не серчай, если я в ближайшее время пуще прежнего занят буду: чтоб кикимору словить, веревка из паучьих тенет нужна, ее плести – работа непростая.

-         Я могу тебе чем-нибудь помочь? - предложил Виталька.

В бой с  кикиморой он абсолютно не рвался, но и оставлять с каким-то чудовищем один на один нового друга не хотел!

-         Спасибо за предложение, - кивнул домовой, - Я подумаю.

-         Арся?

-         Что?

-         А как зовут кикимор?

-         Да никак их не зовут, в том-то и дело, что безымянные они.

-         Я не про то. Вот смотри, ты говоришь, что я тебя позвал, когда молоко под крыльцом поставил. А если Роза Анатольевна – хозяйка кикиморы, то как она ее позвала? Ну, чтобы мне чего-нибудь нечаянно не так не сделать...

-         А-а!... Это ты молодец, вдумчивый ты у меня! Ты серьезно не знаешь, откуда кикиморы берутся?

-         Нет.

-         Тогда поклянись, что никому никогда не расскажешь, что сейчас услышишь.

-         Честное слово!

-         Значит, так. Бывает, что плотники хозяевам навредить хотят, и при строительстве под матицу, главную балку, или в переднем углу избы, куколку специальную, заколдованную, кладут. Но я этот дом давно знаю, не было на нем такого проклятия. Еще если младенец некрещеным умрет, тоже кикимора получится. Только не умирал здесь в последние годы никто, ни крещеный, ни некрещеный. Так что выходит, что соседская кикимора – это дитятко нерожденное, из материнского чрева вытравленное.

-         Как?! - сглотнул Виталька.

-         По-разному. Бывает, женщина к лекарям да знахарям обращается, и те ей травы специальные дают, или еще всякие вещи холодным железом делают, о которых я тебе и рассказывать не хочу...

-         Ты про аборт говоришь, да? - прошептал мальчик.

-         Я говорю про то, когда дитя в материнской утробе убивается, пока оно еще крошечное и родиться не может. Видать, Розочкин срок должен был прийти, когда она в этом доме летом жила – вот дух ее нерожденного ребенка здесь и появился.

-         И ты ее теперь хочешь от кикиморы избавить?! - возмутился Виталька, - Да она... она же сама виновата!!! Это – ей наказание! Я слышал, что бабушка говорила: аборт – это убийство, смертный грех!

-         Убийство и грех, - печально кивнул головой Арсений, - я же и не спорю! Но ты меня спросил, как сделать, чтобы не позвать кикимору. Так вот, хозяин, чтобы не позвать кикимору, нужно делать так, чтобы каждая женщина своему будущему ребенку всегда радовалась! Добрее людям нужно быть друг к другу, помогать друг другу, понимаешь? Потому что просто так ни одна мать свое дитя не убьет. Очень плохо ей должно быть в жизни, чтобы на такое решиться. А если женщина на это пошла – то вины с нее никто снять не может, но и делать ее ношу тяжелее, чем есть – хорошо ли это? По-моему – пусть Бог такую женщину судит, а не кикимора донимает! Особенно, если эта ревнивая пакостница еще и сестренке своей покоя не дает! Живая-то девочка тут при чем?!

Виталик закусил губу. При всей его нелюбви к пискле-Катьке, то, что в ее бедах со спутанными волосами и болячками на ногах была виновата не она сама, ему казалось действительно несправедливым.

-         Арся, а что ты с этой кикиморой собираешься делать?

-         Поймать ее нужно и в болотце оттащить. Знаю я тут одно, где раньше даже несколько кикимор жило, они такие места любят.

-         Это далеко?

-         Километра полтора.

-         Если хочешь, я помогу тащить, - предложил мальчик, которому очень хотелось сгладить плохое впечатление, которое он, должно быть, произвел на доброго домового своими словами насчет того, что нечего Розу Анатольевну от кикиморы избавлять.

-         Да я с лешим договорюсь, чтобы на опушке ждал. Нечего тебе ночью неизвестно где разгуливать – еще ноги переломаешь, аль простудишься – у тебя и так кашель нехороший.

-         Ну хоть что-нибудь я могу сделать? - взмолился Виталька, думая, что Арсений, наверное, обиделся, и теперь не захочет принять от него вообще никакой помощи, - Ты же обещал, что подумаешь!!!

-         Поищи камень с дыркой, - предложил Арся, - Если найдешь – лучшего средства от кикимор нет!

Миссия „Собачьий Бог“

 

Почти сразу после разговора с домовым Виталик побежал на речку. Потому что – ну не в поле же было копаться, нужный камень искать? Но, если такой имелся где-то в речке, кому о нем знать, как не русалке? Ксюша, когда услышала его вопрос, очень удивилась:

-         Зачем тебе Собачьий Бог, у вас ведь, однако, курей нету?!

-         Камень мне нужен, с дыркой, при чем тут Бог, собаки и куры?

-         Так называется этот камень - „Собачьий Бог“, или „Куриный Бог“. Его, однако, в курятнике вешают, или на псарне, чтобы куры да собаки спокойно спали. Он кикимор отгоняет, которые любят скотину мучить. У нас такой оберег был, потому что один мой братик некрещеным умер, - призналась девочка, опять закрывая лицо волосами так, что одни глаза остались.

-         А где был твой дом?

-         На пригорке сразу за барским садом, - потупившись, прошептала русалочка, - Курятник к самому пруду выходил, рядом с баней.

Виталька надеялся – очень надеялся! - что она не заплакала. Ну... он же не знал, что Ксюша жила рядом со своим мучителем. Мальчик и хотел бы извиниться за бестактность – но тогда сразу стало бы понятно, что он знает и историю про барина – может, это расстроило бы водяную девочку только силнее? Не зная, как вести себя дальше, и во-всю стараясь не начать шмыгать носом, Виталик выдавил из себя почти неслышно:

-         Спасибо, Ксюш! Я пойду... Все-таки попробую!

-         Тебе Собачий Бог очень-очень нужен? - все еще держа голову опущенной, так, что мальчик не видел ее глаз, спросила русалка.

-         Очень, - решительно ответил Виталька.

-         Зачем?

-         Для Арси.

-         А чего он сам, однако, не попросит? - все-таки подняла взгляд удивленная девочка.

-         Он занят, - Виталик решил, что так он не соврет, - А я ему хочу сюрприз сделать.

Вооружившись ржавой лопатой (осталось в сарае несколько еще со времен хозяйствования семьи Андрея), мальчик сказал бабушке, что хочет прогуляться в Омелькино. Та не возражала. Виталька надеялся, что вопросов насчет лопаты не возникнет – в десять как раз начинался по телевизору бабушкин любимый сериал, нужно было подождать всего несколько минут, и уйти, когда она гарантированно больше не будет смотреть в окошко, из которого видна дорога в деревню.

Где в Омелькине находилась усадьба, Виталик знал из рассказов Риммы Викторовны.  После революции, когда там был колхоз,  барский дом переделали в клуб. Сейчас здание, находившееся на отшибе от деревни, сгорело, и среди крапивы и иван-чая, вымахавших выше человеческого роста, виднелись лишь черная обугленная руина. Сада тоже не осталось, но между усадьбой-клубом и деревней действительно находился заросший ряской пруд, и над прудом тем возвышался холм. Так что мальчик довольно точно знал, где находился ксюшин курятник – и что лопата ему там обязательно потребуется.

Работы Витальке предстояло немеряно, а шансы на успешный исход раскопков были не так уж велики – но больно уж мальчику хотелось показать Арсению, что и он тоже понимает, как важно помочь Розе Анатольевне. И еще... если он даже не попробует – получится, что он только напрасно расстроил Ксюшу! Короче, поплевав на руки, как это всегда делал Анатолий Тихонович, Виталик взялся за лопату.

Время летело быстро, а работа спорилась медленно. Копать землю через траву оказалось ужасно трудно, а день выдался куда жарче, чем можно было подумать с утра. Виталька весь вспотел и очень жалел о том, что забыл сегодня надеть кепку.

-         А скажи-ка мне, мальчик, - раздался вдруг ласковый голос, - Что это будет: во белом городе, во темном подвале, стоят в одной бочке царево вино да царицын мед – розно, не смешано!

Ничего не понимающий Виталька разогнулся, поднял голову – и увидел перед собой... потрясающе красивую женщину! Она была одета в белое платье до самой земли – такое белое, что при взгляде на него заслезились глаза. И вообще смотреть на нее было странно – незнакомка как будто бы слегка переливалась и дрожала, как марево над перегретым шоссе – или это уж у самого Виталика из-за жары перед глазами плыло? У нее были васильково-голубые глаза и невероятно длинные распущенные русые локоны. Именно длинна волос, да цвет глаз (Ксюша почему-то упорно называла васильки „русалкиными глазами“, хотя лично у нее радужки были зеленоватыми) включили в перегретой голове мальчишки тревожный звоночек. А ведь Арсений говорил, что у русалок есть сухопутные родственницы – полуденницы, славные способностью раздавать тепловые удары! И, вроде бы, они следят за тем, чтобы люди не работали в неурочное время, а отдыхали в тени! Опершись обеими руками на черенок лопаты (и борясь с головокружением), Виталька бросил украдкой взгляд на левое запястье: часы показывали без пары минут двенадцать. Что там домовой советовал? Главное – продержаться до полудня!

-         Город белый, а подвал – темный? - переспросил он, - Ну, значит где-то снаружи стены белые. А в подвале, если света нет, естественно, будет темно. Подвал без электричества, верно?

Незнакомка крайне удивилась, теперь была ее очередь задуматься. Наконец она, закусив губу, подтвердила:

-         Верно.

-         Но мед с вином хоть где не смешается, пока не подогреешь и не разболтаешь, - сообщил Виталька, как-то раз пять минут пытавшийся разболтать мед в лимонаде, взятом из холодильника, и получивший всвязи с этим от папы популярную лекцию о некоторых свойствах веществ, - Это – вовсе не чудо, будет действовать в любом городе и вне зависимости от освещенности: в подвалах холодно, продукты там именно для того хранят, чтобы не портились!

-         А в том подвале тепло! - торжествующе сообщила полуденница.

-         На сколько тепло? - уточнил мальчишка, стараясь всеми правдами и неправдами потянуть время.

-         Откуда ты такой ученый выискался? - лицо наземной русалки стало сердитым и уже вовсе не таким красивым, - Приблизительно температура тела курицы. А царя зовали Петром, если тебя и это тоже интересует. Еще какие вопросы будут?!

Вдруг в виталькиной голове закрутились колесики соображалки, вспомнились арсины объяснения про то, откуда что в природе берется:

-         Яйцо!!! - воскликнул мальчик, - Это – яйцо! Белок с желтком внутри белой скорлупы, под которую свет не проникает!

Полуденницу аж скривило от злости и... она смазалась, как картинка в компьютере, когда у него скорости не хавтает, а потом и вовсе растворилась в воздухе. Где-то в Омелькино радио пело: „... двенадцать часов! Русское ради-о, все будет ха-ра-шо!“ Виталик „сполз по лопате“ на землю.

С раскопками на тот день было покончено. Нахлобучив на голову „шлем“ из лопуха (Ксюша однажды научила), мальчик поплелся домой.

Путь его пролегал мимо запруды, в которой тут все купались. Соблазн окунуться был велик, но Витальку сдержало даже не обещание, данное маме, не купаться без кого-нибудь из взрослых, а тот простой факт, что у него не оказалось плавок, а люди на берегу имелись. Тяжело вздохнув и перекинув лопату на другое плечо, но зашагал дальше, но второй раз за этот день услышал оклик:

-         Мальчик? Эй, ты не Виталик ли будешь?

Правда, на сей раз персонаж был куда менее колоритный, чем полуденница. Вообще, скажем прямо, неколоритный это был, и даже не персонаж, а какой-то абсолютно обыкновенный дядька, лысый и такой толстый, что живот „фартуком“ свисал поверх плавок. Он не то только что вылез из речки, не то сильно потел на жаре – в любом случае, по белому, абсолютно незагорелому телу струились, оставляя дорожки, капельки воды. Еще на голове у дачника (так определил для себя этого незнакомца мальчик) имелась абсолютно дурацкая белая панама, которая ему была явно мала, и сидела, что называется, как муха на арбузе. Виталька понятия не имел, откуда этот тип узнал его имя – но резко припомнил настоятельные указания мамы никогда не заговаривать ни с какими незнакомыми людьми! Сделав вид, что или не заметил обращения, или оно к нему вообще не относится, мальчик торопливо зашагал дальше.

-         Виталенька, а у меня ведь для тебя кое-что есть! Пойдем за кустик, покажу! - не отставал мужик.

Не смотря на полуденную жару, Виталика прошиб озноб. Бежать в сторону дома? Здесь как раз начинался участок дороги, скрытый с обеих сторон кустами, а мама говорила, что нельзя ходить ни по каким дворам и аллеям, где народу нет. К счастью, мальчик еще не так далеко успел отойти от купальщиков, они должны были видеть и его, и толстяка. И несколько мужчин там, вроде бы, имелись. Схватив лопату обеими руками, Виталька исподлобья уставился на незнакомца:

-         Если Вы сейчас же от меня не отстанете, я закричу! Позову дядю, он там, на пляже...

-         Виталик, хвост-чешуя, ты чего, белены объелся? - дядька отшатнулся от него аж в придорожную крапиву, но не ойкнул от ожога, а вздохнул, как будто паравоз пар выпустил, и отер со лба пот так экспрессивно, что понамка съехала, обнажив маленькие рожки - Я же водяной! Ксюша Собачьего Бога для тебя найти попросила, я его у берега выложил, пойди, забери. Кроме меня никому из нас, речных жителей, из воды выходить нельзя, а выносить на землю – и мне ничего нельзя.

-         С-спасибо, - пролепетал Виталька заплетающимся от облегчения языком.

-         Привет Арсению! Передай, Водяной дедушка в гости ждет!

-         Обязательно передам!

Ну и денек сегодня выдался!!! А бабушка все переживает, не скучно ли ему в деревне?!

Дома на обед оказался суп-ботвинья. Мерзейшее блюдо, по мнению любого нормального ребенка, но Римма Викторовна почему-то утверждала, что оно – полезное, и виталькина бабушка ей верила. Ботвинья варилась из нарезанных листьев свеклы и щавеля (и то, и другое им щедро предоставили со своего огорода соседи). Нет, ну скажите, не идиотизм – изобретать такую гадость из свеклы, из которой можно приготовить вкуснейший борщ?! Но русская народная кухня, как уже успел наслушаться Виталька из проповедей Риммы Викторовны и Анатолия Тихоновича, явно являвшихся сторонниками здорового, а главное – экономного образа жизни, „находила применение всему, буквально всему“! У бедолаги желудок к горлу подкатывал, когда он слышал о таких невообразимо полезных блюдах, как суп из молодой крапивы и десерт в форме овсяного киселя! А уж если бы вы видели, как тот  кисель выглядел!!! Как что-то серое и несвежее, покрытое сморщенной склизкой пленкой – но Анатолий Тихонович это, честное слово, ел, да еще и нахваливал, закатывая глаза: „Вку-ус-но!“ Мальчик уже готов был счесть соседей какими-нибудь опасными сектантами-вегетарианцами – однако при опросе сведущего в  традиционной национальной кухне человека Ксюша подтвердила, что все это – действительно „вкуснота“, да еще и завела речь о каких-то ржаных пирогах с гороховой и крапивной начинкой. Виталька сдался и сказал, что, наверное, он – недостаточно русский, чтобы все это оценить: мама утверждала, что она Коматовская потому, что в ихних предках есть поляки. 

Запихав в себя ботвинью и заев ее солидным количеством хлеба, который несколько спас дело, мальчик поспешил прочь от орудия пыток, в которое время от времени волей взрослых превращался обеденный стол.

-         Тук-тук-тук! Арсений?

-         Чего? - домовой на сей раз объявился с некоторым запозданием (так, что Виталька даже успел испугаться) и, очевидно, вместо извинений, объяснил, - Я же говорил, веревку паутинную плести буду.

-         Арся, это – то, что нужно? - протянул мальчик домовому речной окатыш с сквозным отверстием.

-         Ай, да хозяин!!! Ай, да молодец!!! Где нашел?!

-         Водяной дал. Еще он велел тебе передать привет и приглашал в гости.

-         И то верно, давненько я к Водяному Дедушке не ходил! Нужно наведаться. Как же это я не подумал, что у него насчет Курьего бога спросить можно?!

-         Я бы тоже не додумался, - признался Виталик, - Это Ксюша.

-         Ну, разве не хорошую подружку я тебе подыскал?

-         Хорошую, - со вздохом согласился мальчик.

Единственная проблема, которая вставала у него время от времени всвязи с наличием таких замечательных друзей, как домовой и русалочка – это то, что бабушка приставала, чего это он не пойдет в деревню и не познакомится там с какими-нибудь ребятами (летом Омелькино было не таким пустым, каким они увидели его во время майской поездки – приезжали дачники). К счастью, сверстники внука, если они в наличии и имелись, Марии Семеновне на глаза ни разу не попались, так что и мальчик  просто говорил, что никого своего возраста не видит. Но сам-то он понимал, что никто, кроме Арси и Ксюши, ему больше и не нужен. Виталька с зарождающейся тоской подумывал, как будет без них целый учебный год, до следующего лета?

-         Так, - начал прикидывать Арсений, - С Куриным-то богом я, пожалуй, и без ловчей сети с ней справлюсь! Ну, что, хозяин, тогда сегодня  ночью пойдем на кикимору.

Виталик чуть не подпрыгнул от радости – похоже, он был окончательно прощен, и его даже брали на охоту! Вот ведь забавно, еще сегодня с утра он предлагал Арсе свою помощь исключительно ради дружбы, а сейчас – уже и самому было интересно, как это будет?

-         Ты с вечера ляг, выспись, - велел домовой, - как время придет – я тебя сам разбужу! До тех пор меня не ищи – я пока к лешему, да обратно, а там уж и тебе в кровать пора будет.

-         Это что же, получается, что ты сам совсем не отдохнешь? - возмутился мальчик.

-         А мы, домовые, устали не знаем! Ну, в старости, по крайней мере.

Вечер тянулся, как размякшая на батарее жевачка. К тому же, усталость от дневных тревог и хлопот давала о себе знать, да еще и ночью черт-те что предстояло... короче, Виталик решил лечь спать немного пораньше. Обеспокоенная бабушка даже смерила ему температуру и начала выспрашивать, как Витальчик себя чувствует. Тот сказал, что просто устал, и провалился в сон, едва голова коснулась подушки. Проснулся он от шепота Арси:

-         Хозяин?!

-         Все, я уже не сплю!

-         Тогда одевайся и тихонько выходи во двор.

Сна, к счастью, больше не было ни в одном глазу, Виталька выспался и чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Крадясь через сени, мальчик с радостным замиранием в сердце вспоминал самую первую ночь в доме под Омелькиным, когда он шел смотреть Северную Корону. Сегодня повод был, конечно, куда менее приятным, но приключение затягивало Виталика все сильнее и сильнее.

В небе светила почти полная луна, однако ноги уже и без света помнили каждую неровность тропинки. Лишь с вертушкой соседской калитки пришлось повозиться. К счастью, петли, заботливо поддерживаемые Анатолием Тихоновичем в порядке, не скрипнули. И только оказавшись на соседском дворе, Виталик коротко задумался – что говорить, если они с Арсением нашумят, и его застукают тут взрослые? Наверное, лучше всего будет притвориться лунатиком. 

Домовой подманил его к входу в сарай. В нижнем углу двери было выпилено небольшое прямоугольное отверстие – то ли для кошки, то ли для кур. Должно быть, осталось с давних времен,  когда сарай использовался в качестве хлева или курятника, потому что нынешние хозяева никакой живности не держали.

Арся повесил что-то на ручку, находящуюся ровнешенько над „кошачьей дверцей“, и вложил Витальке в руку тонкую-тонкую, почти неощутимую веревку, а на ухо шепнул:

-         Я ловчую петлю вокруг выхода сделал и на ручке закрепил. Сейчас войду внутрь и начну кикимору Курьим Богом пугать, гнать ее сюда. Как только ее увидишь, а петля – дернется – постарайся на нее еще пару оборотов веревки накинуть, чтобы не вырвалась.

Мальчик кивнул. Домовой прошмыгнул в лаз. Какое-то время было тихо, но вскоре послышалась беготня. Топоток „катался“ то туда, то сюда, наконец возня переместилась к двери, веревка дернулась, резанув по виталькиным пальцам, как ножом и... в петле забилось какое-то чахлое недоразумение. Виталик, у которого от боли слезы на глазах выступили, подавил желание закричать, и постарался спутать кикимору так, чтобы той было уже не освободиться.

Мучительница Розы Анатольевны и Катьки, честно говоря, представляла собой нелепое и жалкое зрелище – пожалуй, ее можно было описать как человечка, нарисованного в технике „палка-палка-огуречик“, только вот „огуречка“ тоже не наблюдалось, туловище кикиморы оказалось не толще соломиноподобных ручек и птичьих ножек. Голова у нее была величиной максимум с бабушкин наперсток, волосенки – как пух одуванчика.

-         Спасите! Убивают! - заблажило в ультразвуковом диапазоне это чучело, окончательно запутавшись в веревке, и из сараюшки, оттолкнув пленницу от лаза,  выбрался Арсений, вооруженный Курино-Песьим Богом:

-         Не вопи, никто тебя убивать не собирается.

-         Убери Богов Камень! Все скажу, все сделаю, только убери!

-         Хозяин, может, в карман пока положишь? - домовой протянул камешек с дыркой Витальке, но тут заметил кровь у него на руке и, кажется, разозлился уже всерьез, - Эта гадина что, тебя укусить успела?

-         Да нет, это веревка в кожу врезалась, когда дернуло, - морщась, объяснил мальчик.

-         Ох я, растяпа!!! - запереживал домовой, - Не подумал, какие у тебя руки-то нежные! А паутина – она ведь только потому легко рвется, что совсем тоненькая, была б потолще, как я сплел - прочнее заморского шелка тенета бы выходили! Ты постой тут, подержи у этой камень перед носом, чтобы не убежала – а я тебе на ранку подорожник найду.

-         Злыдни!!! Разбойники!!! - завизжала кикимора, - В собственном доме убивают!!!

-         Даже в собственном доме нужно вести себя, не как попало! - гневно выговорил ей Арсений, приляпывая найденный у тропинки листок на виталькину рану, - Не трогала бы людей – ничего бы те не было! Чего тебе, дурище, за печкой спокойно не сиделось, чего щипаться полезла?

-         А чего они меня не замечают, со мной не играют?! - заныла худосощная растрепа, да на сей раз так жалобно, что  в Витальке опять поднялась волна злости на Розу Анатольевну – в самом деле, кикимора ведь могла бы быть совсем не такой, какая она получилась, а живым ребенком! Конечно, ей хотелось такого же внимания и любви, как румяной толстощекой Катьке!

-         А чего сестренке волосы путаешь, ревнючка несчастная?! - уже менее сердито, но все еще сохраняя строгий тон, спросил Арся (которому, очевидно, тоже стало жалко кикимору, ежели смотреть на ее проделки в таком ключе).

-         Я ей косичку заплести хотела-а!!! Краси-и-во!!! - разревелась та в голос, - А у меня никак не получается-я-я!!!

-         Ну не глупая, а? - вздохнул домовой, разводя руками и немного растерянно глядя на Витальку.

Мальчик кивнул. Кикимора, похоже, была просто глупая, а не страшная и не злая.

-         Знаешь, что, - Арсений  заговорил уже с сочувствием в голосе, - Пойдем-ка, я тебя кое-куда отведу, где ты хоть не одна будешь. Есть там тебе пара подружек для игр. Заодно и отъешься, а то ты какая-то совсем тощая, болотные-то кикиморы покрепче выглядят. Идем, идем, не упрямься.


Один дома или страшная ночь.

 

Буквально на следующий день после отлова кикиморы зарядили дожди, а Роза Андреевна с Катькой собрались и поспешно уехали, так и не успев узнать, что больше их никакие „комары“ кусать не будут. А Виталька едва успел улизнуть из дома поблагодарить Ксюшу за помощь насчет камня –  в такую погоду его не отпустили бы к реке даже под предлогом рыбалки. 

Для бабушки и в дождь, пожалуй, мало что изменилось – она, если не считать хлопот по кухне, раньше большую часть времени тоже проводила у телевизора. Огорода у них пока не было (папа весной вскопать не успел, дом нужно было в порядок приводить, а потом сажать что либо стало уже поздно), так что и заниматься всякими там прополкой-поливом не приходилось. В общем, работы у бабушки было – уборка да кухня. Больше всего охов и вздохов звучало из-за мытья посуды – без водопровода! Кипяток приходилось греть в чайнике. Помывка осуществлялась в большом тазу: сначала в горячей воде, с моющим средством, потом – по второму кругу, чистой водой попрохладнее, посуду нужно было ополоснуть.  (Когда бутылка „фэйри“ закончилась, а родители забыли привезти из города новую, соседи дали им „народного средства“ - порошка горчицы. Помогать это, как бы то ни было странно, тоже помогало, но... выглядело, по представлениям мальчика, так, будто бы в таз кого-то стошнило.)

Еще Виталька вдруг обнаружил, что помойное ведро, на самом деле – совсем не то же самое, что мусорное! В помойное сливалась та самая жирная и грязная вода после мытья посуды и сбрасывались другие кухонные отходы. Помойное полагалось выливать на компостную кучу, чтобы все это перегнивало вместе с травой и сорняками и получалось какое-то полезное, по словам Риммы Викторовны, удобрение для огорода. В мусорное выбрасывали только то, что не могло перегнить, преимущественно – пластиковые упаковки. Анатолий Тихонович раньше сжигал все это, но, узнав, что соседи купили дом в деревне из-за виталькиной болезни и ради чистого воздуха, стал отдавать и свои мешки папе, который увозил те на машине в город, в контейнеры.

Чтобы мусорные мешки не пахли и не текли, теперь приходилось вычищать и мыть всякие стаканчики-пакетики куда тщательнее, чем Виталька привык дома. А все стеклянные банки и бутылки из-под кетчупа и вовсе не выбрасывались, а сохранялись для „заготовок“. В Омелькине  даже безо всякого огорода было, что консервировать. В июне они всей семьей азартно собирали на солнечных косогорах одуряюще пахнущую лесную землянику. Потом подошла черника, а в июле начали созревать и всякие смородина да крыжовник, которые остались в саду еще со времен андреевой бабушки. Римма Викторовна, правда, сказала, что черную смородину нужно будет обязательно посадить новую – она, пока молодая, значительно крупнее.

Соседи очень радовались дождям – говорили, что после них должны пойти грибы. В пятницу они надели резиновые сапоги и дождевики и отправились в лес, прихватив с собой и виталькину бабушку (мальчика решено было все-таки оставить дома – а вдруг устанет?). Грибникам удалось набрать довольно много, и вечером Римма Викторовна с Анатолием  Тихоновичем пригласили к себе соседей на ужин. Виталька не мог не признать, что жареные грибы (на одной сковородке – со сметаной и с петрушкой, на другой – с маслом и золотистым луком) – это тебе не ботвинья какая-нибудь, а очень даже клево!

Еще удивительно вкусной оказалась вареная картошка (естественно же, не привезенная из города, а выращенная соседями). Ели ее кто с подсолнечным, кто со сливочным маслом, и щедро посыпали укропом. Папа сказал, что ради такого дела, пожалуй, он даже готов раскопать на следующий год землю под картофелище. Бабушка начала ему объяснять, что для того, чтобы наслаждаться собственной картошкой, ее недостаточно посадить, а нужно еще дважды окучить, а еще, может, и полоть, собирать колорадских жуков, а если сухое лето выдастся – то и поливать. И на самом ли деле Валерик согласен совершить все эти подвиги ради вкусненькой картошечки?

-         Ну, полоть и жуков собирать Виталенька сможет! - подсказала Римма Викторовна, - Он в этом плане у нас помощник уже опытный!

При воспоминании о колорадских жуках мальчик поморщился. Точнее, против жуков он как раз ничего не имел – жуки себе, как жуки, черно-желтые, но не с поперечными, как у ос, а с продольными полосками на жестких надкрыльях. Противными оказались личинки! У них были маленькие черные головки и МЯГКИЕ тельца оранжевого или красного цвета. Маленькие – размером с бисерину, крупные – пожалуй, что с ягоду смородины. Личинки пожирали листья картошки, и их нужно было собирать, потому что, если этого не делать, они за здорово живешь могли объесть всю зелень, оставив только голые стебельки. А это значило бы,  что у куста не будет крахмала, чтобы формировать клубни. Соседи попросили заняться этой работой Витальку, потому что „у него глаза молодые“. В общем, дело оказалось не слишком трудным – просто противных личинок желательно было снимать с листьев и складывать в банку пальцами (вместе с листом отрывать разрешалось только совсем крошечных). Бе-е!!!

Анатолий Тихонович рассказал мальчику, что колорадские жуки (родиной которых, как и родиной самой картошки, была Америка) попали в Россию во время Второй Мировой Войны с ленд-лизом – продовольственной помощью, которую тогда поставляли России США. Может быть, это была случайность, но скорее всего – желание навредить  сельскому хозяйству России. Римма Викторовна, услышавшая, что муж рассказывает „подрастающему поколению“ эту историю, отругала его, что, де, нечего все на злокозненных американцев валить, и все было совсем не так. В доказательство своей правоты она даже не поленилась найти соответствующий номер журнала „Садовод-любитель“ (у соседей их были целые пачки, связанные шпагатом по годам!), в котором рассказывалось, что в России этот вредитель появился лишь в 1949 году, и вовсе не с американской картошкой, а естественным путем мигрировал из Европы, по которой он начал распространяться еще в начале двадцатого века, после Первой Мировой.

За то Анатолий Тихонович научил Витальку хулиганской песенке:

„Вот цветет картошка, зеленеет лук.

По полю шагает колорадский жук.

Он идет – не знает ничего о том,

Что его поймает местный агроном.

В баночку посадит, лапки оторвет,

Голову отрежет, и жучок умрет.

Будет жучка плакать, будет горевать,

А его детишки – папу вспоминать!“

Мотив был бодрым, так что собирать личинки, распевая эти слова, было как-то повеселее. Расхрабрившись, мальчик с энтузиазмом спел и для родителей. На чем лично для него посиделки в тот день закончились, ибо родители, посмеиваясь, заявили, что кое-кому тут „достатошно“, ежели он уже песни горланит.

Витальку отправили домой в девять, а взрослые решили задержаться подольше (Анатолий Тихонович как раз начал потчевать гостей всякими экзотическими домашними винами вроде малинового и черноплоднорябинового; против такого соблазна не могла устоять даже мама, которая, по ее словам, не только никогда подобной вкуснятины не пробовала, но даже и не подозревала, что она существует).

Дождь, стихший днем, сейчас, похоже, стремился наверстать упущенное: лило стеной, а где-то вдалеке даже громыхал гром.  Папа, идущий провожать Витальку, поскользнулся на мокрой доске-“дорожке“ и чуть не упал. Дома он взял припасенный на такой случай фонарик – соседи предупреждали, что во время гроз в Омелькине часто отключают электричество.

-         Пап, а в наш дом молния может попасть? - не без тревоги спросил мальчик.

Выселки лежали на холме, и высоких деревьев тут не росло.

-         Вряд ли. В качестве громоотвода должна сработать телевизионная антенна – она и высокая, и с проводами. Ты что, боишься?

-         Нет, - ответил Виталька, потому что, в принципе, действительно не боялся – разве что только самую капельку.

-         Если боишься, я могу остаться!

-         Нет, нет, иди, что я, маленький, что ли...

Под шелест дождя мальчика быстро сморило. Он понятия не имел, сколько проспал, но он вынырнул изо сна очень резко, и сразу почувствовал, что боится. Сначала Виталик спросонья никак не мог понять, чего именно, но потом услышал абсолютно жуткий, душераздирающий вой. Он начался тихо и басовито, но постепенно перешел в звук, похожий на плач младенца, и оборвался на самой высокой ноте. Звук доносился откуда-то сверху, с чердака. Виталька почувствовал, как сначала замерло, а потом лихорадочно запрыгало в груди сердце. Только бы не раскашляться!!! Дрожащей рукой мальчик нашарил телефон и посмотрел, сколько времени. Было между десятью и одиннадцатью. Завывания повторились – кажется, еще более отчаянно. Если взрослые уже дома, они не могли не услышать этих звуков! Однако из горницы не доносилось ни голосов, ни шагов. Или бабушка, папа и мама засиделись у соседей, или... или ТО, ЧТО ВОПИТ НА ЧЕРДАКЕ, уже добралось до них, и теперь в доме остался один Виталька?! Очень стараясь не плакать и не лязгать зубами от страха, мальчик на цыпочках выскользнул из своей комнаты и пошел на разведку.

Кровати не были разостланы, а у соседей все еще горел свет. Очевидно, родители с бабушкой  просто задержались в гостях. Виталик немного успокоился. Может быть, еще чуть-чуть, и ему удалось бы убедить себя, что он всего лишь видел страшный сон – но тут вой повторился – и, к тому же, мальчик отчетливо услышал, как кто-то пронесся у него над головой.

Вообще – конечно, лучше бы папа с мамой сейчас были здесь, рядом, но даже просто от понимания того, что с взрослыми ничего не случилось, и они в безопасности, Витальке все равно сразу как-то полегчало, и он смог размышлять более взвешенно. Вспомнилось, что дома он все равно не один. Даже если Арся выглядел, как его сверстник, на самом-то деле он был уже взрослым домовым! И, если Арсений знал, как справиться с чужой кикиморой, то уж с какой-то нечистью, забравшейся в его собственный дом, он разобраться наверняка сможет. Ой, мама! А если это  сейчас были арсины шаги, если он там уже сражается?! А Куриный-то Бог у Витальки!!! Не помня себя, мальчик бросился обратно в свою комнату, поспешно нашарил в пакете со своими найденными в деревне „сокровищами“ вроде пустых ракушек и жестких древесных грибов-чаг дырявый камень, и выскочил из сеней в сарайку:

-         Арся, тебе Курьий Бог нужен? - крикнул Виталик, надяесь, что сейчас можно обойтись без формальностей со стуком по третьему венцу.

-         На кой?! - послышалось с чердака, - Ты лучше подсоби, открой дверцу, я его тогда через сарай выгоню.

-         Кого? - крикнул Виталька.

-         Да кота! Принесла же нелегкая... Нашел, холера, дырку под стрехой, и забрался сюда от дождя. Обратно я его в ту щель вытолкать никак не могу, он от страха уже не соображает, а дверца на железный запор закрыта, я такие открывать не умею.

-         Подожди. Я сейчас.

Н-дас, сказать-то было легко... а вот сделать?!

Путь на чердак дома был только один – через сеновал. Арсений объяснил мальчику, что когда-то давно, когда сарай был не просто сараем или гаражом, а в нем держали скотину – коров, свиней и овец, часть зимнего запаса сена для них хранилась на верху, под крышей. То есть получалось, что у сарая тоже как бы имелся чердак – только вот пол у него был не нормальный, досчатый, а из нескольких балок – и редких жердей. Для сена так, может быть, было и в самый раз – для притока воздуха, чтобы не прело. Но теперь Витальке для того, чтобы добраться до закрытой двери, предстояло  как-то пройти наискось по этой деревянной решетке, потому что лестница на верх находилась в другом углу, чем вход на чердак!

Тускло светила лампочка. Виталик решительно взобрался на сеновал и сделал первый шаг по толстой балке.

Мальчик боялся не того, что опора, по которой он идет, не шире школьного бревна, и не того, что до пола отсюда – больше двух метров. Он боялся того, что просто не знал – какая она, эта балка, на которую он сейчас ступил? Конечно, его вес невелик, не то, что у взрослых – а когда-то здесь все-таки лежало сено, и много сена! Но вдруг дерево за столько лет иструхлявело, вдруг у него только снаружи – твердая оболочка, а внутри – лабиринт из ходов короедов и мелкая сухая пыль? Арся показывал Виталику такие палки! Да нет, наверное, если бы сеновал был не в порядке, домовой бы не стал подвергать своего хозяина такой опасности. Мальчик очень надеялся, что его друг в пылу борьбы с незванным вторженцем не забыл о том, что Виталька, в отличии от него самого – не невесомый, и через стены, когда захочется, ходить не умеет!

Кот не ко времени завопил еще раз, и Виталик от испуга чуть не подпрыгнул. Он покачнулся, но все-таки сумел удержать равновесие, несколько раз взмахнув руками. Мальчишка втянул щеки в рот. Не спешить! Только не спешить! И не бояться! К сожалению, оставалось еще кое-что, на что Виталька, будь он хоть самым бесстрашным на свете человеком и мастером балансировки на канате, повлиять никак не мог. На сеновале никто не прибирался, здесь пыль лежала десятилетиями – и сейчас мальчик ее своими движениями потревожил. Горло и легкие привычно дернуло. Виталик в панике оглянулся – он находился приблизительно на середине пути, до лестницы было столько же, сколько до чердачной дверцы. Черт, если сейчас еще и родители вернутся, то тут не поможет и придумка насчет лунатизма – наоборот, с учетом того, куда его занесло, мама его в Омелькине больше ни на день не оставит! Виталька опустился на балку, давясь от кашля, ревя в три ручья от бессилия и всаживая занозы в судорожно цепляющиеся за неструганное дерево ладони.

Откуда ни возьмись, возник Арся. Едва ощутимые ручки коснулись груди и спины мальчика, и приступ прошел так же быстро, как в прошлый раз, в ночь их знакомства. По чердаку метался и вопил кот, похоже, одуревший от радости, что избавился от домового. Арсений смотрел на Витальку абсолютно круглыми от испуга глазами:

-         Что с тобой такое? От чего ты кашляешь?

-         Я же тебе говорил, что у меня астма! Это из-за пыли. Ты думаешь, бабушка зря, что ли, без конца прибирается?

-         А чего ты тогда сюда полез?

-         Потому что ты сказал!

-         А если я скажу „Прыгай в колодец!“ - ты что, тоже прыгнешь?! - не то рассердился, не то удивился Арся, - Ну откуда мне знать, что с тобой такое из-за пыли приключиться может?! Соображай своей-то головой хоть немного, это же твоя болезнь! И чего мне теперь с тобой делать?

-         Ничего со мной не надо делать, - обиделся Виталька, - Шпингалеты лучше открывать научись.

Он поднялся обратно на ноги и хотел, было, вернуться обратно к лестнице, оставив Арсения в одиночку разбираться с котом, но потом решил все-таки быть выше такой мелкой мстительности, и, глотая слезы, сначала дошел до чердака и отпер слишком высокотехнологичный для домового запор, а потом открыл створку дверцы.

Мимо мальчика пролетела мокрая полосатая комета. Увидев на балке домового, кот выгнул спину дугой, зашипел – и сиганул прямо на пол. Метнувшись пару раз туда-сюда, он нашел оконце и выскочил под дождь, который в тот момент казался ему явно предпочтительнее пребывания в теплом и сухом доме, в котором на кошек охотится маленькое, но отнюдь не дружелюбное привидение. И тут вместе с очередным паническим кошачьим мявом Виталик услышал испуганный возглас бабушки. Возвращались взрослые!

Мальчик очень пожалел, что не может прыгать, как кот.

Как он одолел обратный путь по балке, Виталька потом вспомнить никак не мог. То есть, ему казалось, что бегом, но самому в это мало верилось. Чуть ли не кубарем скатившись вниз по крутой лестнице, он еще успел сдернуть штаны и усесться в туалете прежде, чем дверь в сарайку открыл папа.

-         Ах, вот ты где! - он крикнул в дом маме и бабушке, - Тут он, тут, прекратите с ума сходить! Ты, мам, меньше телевизор смотри. „Похитили – похитили!!!“

-         Да он же в тот туалет ходить отказывается! - воскликнула бабушка.

В самом деле, имела место такая проблема. Отхожих мест у них на участке оказалось два – одно  в огороде, а другое – в сарае. В огороде стояла деревянная кабинка, под которой была выкопана многометровая (по словам Андрея) яма. Вместо унитаза там приспособили как бы ящик с дыркой, на которой был закреплен абсолютно нормальный стульчак. Так вот, „домашний“ туалет располагался за дверью из сеней в сарайку, и там под ящиком была не многометровая дырка, а ведро, которое было нужно   выносить, и к которому Виталька испытывал категорическое отвращение – боялся обрызгаться, когда будет писать.

-         А куда ему еще в такой дождь? - хохотнул отец, - С крыльца, что ли?

К счастью, взрослые отдали должное соседским домашним винам, и не заметили ни грязных от карабканья по сеновалу джинсов, но ободранных виталькиных ладоней. Сделав вид, что он спросонья ничего не понимает, мальчик поспешил улизнуть к себе в комнату, почти сразу забравшись с головой под одеяло. Слезы у него уже высохли, а вот сердце все еще колотилось, никак не желая успокаиваться.

-         Прости меня пожалуйста, хозяин! - раздался вдруг прямо над ухом виноватый арсин шепот, - Не со зла я, и не чтоб обидеть, а испугался просто за тебя очень! Если б ты там от кашля вниз сорвался,... разве бы я после этого стал дальше жить?! Извини, если можешь.

У Витальки в изголовье обнаружился Арсений. Очень грустный и на пару годков повзрослевший. Мальчик сел на раскладушке и тоже зашептал. Сердито!

-         Я, между прочим, тебе на помощь спешил! Я же сначала не знал, что это кот! Когда он вопить начал, я подумал, что это – привидение, и ты с ним там сражаешься!

-         Да если бы в нашем доме привидение было – неужели бы я тебя не предупредил?

-         Кота у нас в доме, вообще-то, тоже не было. И о его появлении ты меня не предупредил! Знаешь, как я перепугался?!

-         Прости. Ну не привык я, что человека запросто предупредить или на помощь позвать можно. Не умею я пока еще с вами, понимаешь? Думал, что здорово будет вот так вот подружиться, быть видимым, разговаривать... а это, оказывается, трудно. То скажешь что не то, то сделаешь, не подумав. А больно потом получается и тебе, и мне.

Виталик кивнул. Он отлично понимал, о чем говорит Арся. Вздохнув, мальчик примирительно объяснил домовому:

-         Это нормально. Между людьми часто так, хотя уж мы-то всю жизнь друг с другом общаемся. Все равно то и дело кого-нибудь обидишь.

-         Правда?!

-         Конечно. А еще часто приходится извиняться просто потому, что ты – младший. Детям взрослых ругать нельзя, а им нас – можно. Вообще, мама, наверное, то же самое сказала бы, что и ты, только... только ей бы я, скорее всего, ничего не ответил, а тебе... Короче, ты меня тоже извини.

-         Да не, ты-то меня как раз за дело отругал! Кстати, научишь тот замок открывать? Мне самому всякие запоры – не помеха, но бывают, оказывается, случаи, когда и домовому по работе их устройство знать полезно!

-         Конечно, научу! Арся, а можно тебя тоже кое о чем попросить?

-         О чем?

-         Я там, на балке, все руки занозил...

-         Давай сюда, какой разговор!


Заколка для Ксюши.

 

На следующее утро после поздних посиделок у соседей и треволнений, связанных с виталькиным ночным „похищением“, бабушка заявила, что, коли уж по прогнозу все равно впереди сплошной дождь, то деревенская жизнь ей временно осточертела, и вообще, необходимо срочно посетить парикмахерскую. Виталька тоже был не против смотаться на недельку в город. То есть, конечно, в деревне ему нравилось, но, все-таки, перспектива добраться до компьютера казалось очень даже соблазнительной, потому что играть на приставке уже надоело. Ну, и заполучить телевизор в свое распоряжение тоже было бы неплохо, а то тут его окупировала бабушка... Мальчик осторожно поинтересовался у домового, не хочет ли устроить себе маленький отпуск и он – было бы интересно показать Арсению город! - но, как Виталик и ожидал, Арся отказался, объяснив, что, кажется, не может удаляться слишком далеко от своего родного сруба.

Дома Виталька первым делом позвонил Пикалеву. Взяла мишкина бабушка, она сказала, что Миша с родителями в Турции, приедет только завтра поздно вечером, так что звонить ему можно и вовсе лишь послезавтра. Виталик вздохнул – было ясно, что после Турции Мишка будет взахлеб петь о всяких там водных горках и аквабайках... А ему что рассказать про Омелькино?! Если бы можно было все по-правде, и насчет Арси, и про Ксюшу, и про полуденницу, и как его водяной напугал, и про охоту на кикимору – это было бы „да!“... Но Пикалев или не поверит и поднимет на смех, что, де, Виталька из зависти такого насочинял; или, хуже того, поверит и растреплет Сереге, а тот мечтает журналистом стать... Не-ет, говорить нужно было с умом. Может быть, даже прибегнуть к тактике Тома Сойера при покраске забора. Мальчик начал перебирать в уме подходящие истории: про свекольную ботвинью и прочие соседские „блюда русской национальной кухни“; про колорадских жуков; про колодец, колун и то, как складывают поленницу и растапливают печку, про рыбалку и где искать червяков, да как выглядят ручейники. Хитом должна  была стать история про забравшегося на чердак во время грозы кота – такого в Турции не натерпишься, а страшилки Мишка любил.

Приятеля Виталик знал хорошо. Он дал Пикалеву возможность выложить все свои восторги по поводу Турции и дождался, пока тот соизволил поинтересоваться с оттенком покровительственности:

-         А ты чо, дерёвня? Комары не сожрали?

-         Меня-то нет. А вот соседскую внучку...

Виталик, можно сказать, в красках расписал историю катькиных разноцветных ног (и ботвиньи иже с ними) – Пикалева аж передернуло.

- Не-е, в России отдохнуть абсолютно невозможно! - вздохнул Мишка (с интонациями, явно подслушанными у кого-то из взрослых).

Виталька чуть не прыснул, представляя себя, как попугая Кешу из мультика, в фуфайке, картузе и с кнутом, и начал том-сойеровскую часть:

-         Ну-у, факт, что деревня – это те не „олл инклюзив“, но прикольные вещи тоже имеются. Ты вот, к примеру, знаешь, чем дрова колют?

-         Топором! - усмехнулся Пикалев, ожидая подвоха, но все еще сообразив, в чем тот будет заключаться.

-         Фиг! Колуном!

-         Скажи еще, что тебе его в руки дали, и ты самолично колол дрова! - фыркнул Мишка.

-         Между прочим, колол.  Два чурбана.

Слово „чурбан“ вызвало у Пикалева утробное ржание:

-         А в Турции чурбаны, небось, сами дрова колют.

Виталька тоже хихикнул из вежливости, и даже как бы поддержал шутку:

-         А ты знаешь, чем чурбан от чурки отличается?

-         Чем? - тут Мишка рассчитывал на прикол, но Виталик отрубил с непробиваемой миной:

-         Чурка меньше.

Пикалев все равно заржал. А Виталька побыстрее начал рассказывать про рыбалку. Тут ему просто повезло: дядя Петя, мишкин отец, это дело уважал, так что в семье Пикалевых данная тема являлась достойной „мужского разговора“. Мишка, правда, сказал, что в такой „речке-вонючке“ ловить неинтересно, но Виталик возразил, что за то есть интересно, и еще он видит огромное достоинство в том факте, что ему к реке на машине ездить не надо, она каждый день из окошка видна.

Вспомнив о реке, мальчик не мог не вспомнить о русалочке – и понял, что скучает. С Пикалевым, естественно, было интересно резаться в разные игры и на компьютере, и на приставке... но общаться, оказывается, было приятнее с Ксюшей. Она не поддевала, не отпусказа шуток на темы, над которыми смеяться вовсе не хотелось. И вообще, оказывается, с ней было интереснее, чем с Мишкой. Странно, вроде бы: мало того, что та была девчонкой; но они же были еще и из разных исторических эпох! Однако мир Омелькина, по сути дела, делал эту разницу незначительной: знания Ксюши о реке и деревенском быте все еще оставались занимательными для Витальки. Еще речная девочка знала много всяких просто забавных штук... Взгляд Виталика упал на желтый одуванчик, каким-то чудесным образом распустившийся в начале августа, когда время цветения для его собратьев уже давным-давно прошло. Мальчик решил, что это – подарок судьбы лично ему, и спросил у Мишки:

-         Хочешь, фокус покажу?

-         Валяй, Иванушка Куперфильд!

Виталька сорвал одуванчик, расщепил его стебель вдоль на две половины, потом – еще раз, на четвертинки. Сосредоточенно запихнул их себе в рот (мишкины глаза выпучились, как у рыбы), оставив снаружи лишь желтую пушистую шапочку, и забормотал: „Баба, вей, вей, вей! Баба, вей, вей, вей!“ Когда Виталька достал одуванчик  изо рта, его стебель кудрявился спиралями.

-         Ну, ложки, конечно, я гнуть не могу; но не факт, что Куперфильд умеет завивать одуванчики!

Пикалев, кажется, был впечатлен, однако тут-же скривился:

-         Фу, ты же его весь обслюмакал!

Кстати, вечером Мишка позвонил и заявил:

-         А моя мама сказала, что траву жевать нельзя, от этого могут быть всякие болезни, которые мыши разносят,  в инфекционку загремишь.

Виталик задумался. Интересно, Ксюша освоила этот фокус, пока была живая? Потому что мертвой-русалке  инфекционные заболевания явно были не страшны, и этой фишки она могла не знать. Впрочем, они ведь многого не знали в старину. Ага! И суеверные были! Мальчик расхихикался. Интересно, неужели многие сказки – это такая-же „утраченная информация“, как колуны-чурки-чурбаки, не нужные больше горожанам? Ведь Ксюша абсолютно точно знала, и зачем нужен камень с дыркой, и откуда берутся кикиморы. Может быть, историки ошибаются, и все-таки были на Земле времена, когда люди сражались с Змеями Горынычами – динозаврами? Ведь когда были динозавры, во многих местах, где сейчас суша и горы, плескались моря. Так может быть, в те времена тоже жили люди, но жили где-нибудь, где  их следов пребывания сейчас найти уже невозможно, потому что там горы или море? А те, кого считаем первобытными людьми мы – это одичавшие потомки той древней цивилизации, для которых динозавры являлись такими же докучливыми соседями, как для Арси и Ксюши – кикимора? (В реальности домового, русалки и кикимора Виталик абсолютно не сомневался – в конце концов, он их всех уже своими глазами видел, да и не только их.)

Проворочавшись за этими размышлениями до полуночи, Виталька вдруг ни с того, ни с сего решил сделать Ксюше какой-нибудь подарок. Русалочка любила послушать его истории про городскую жизнь (кажется, она даже не всему верила, и многое воспринимала, как сказки – по крайней мере, после того, как приятель не смог объяснить ей принцип действия мобильника и цифрового фотоаппарата, та решила для себя, что эти вещи - „просто волшебные“.) Мальчику вдруг очень захотелось доказать своей необычной подружке, что его мир – такой же реальный, как ее. С этой чуточку сумасшедшей мыслью он заснул. На утро Виталик начал лихорадочно перебирать варианты, чем можно порадовать речную девочку – ну не комплект же открыток с видами города ей преподнести? Нужно было что-то,  что она могла бы взять с собой в воду (по этой причине никакие фотографии и книжки не годились); и что-то не слишком сложное, чтобы опять не возникло проблемы „волшебности“. В конечном итоге Виталька решил, что, наверное, подойдет украшение – если его приглашали на дни рождения к девочкам, мама всегда покупала в подарок какую-нибудь побрякушку с бантами и бусинами  или заколку. О! Заколка – это, пожалуй, то, что надо!!! Больно уж Витальку задолбала эта вечная возня с волосами, наматывание локонов на пальцы и закрывание ими лица! Частично разграбив копилку, мальчишка бросился в ближайший магазинчик, где продавали всякую девчачью мишуру.  Виталик очень торопился, чтобы никто не застукал его за разглядыванием заколок (иначе засмеют потом до смерти!), так что совершил свой выбор быстро: взял ту, в которой оказался зеленый камень – чтобы было русалочке под цвет глаз. Продавщица спросила:

-         Тебе упаковать с бантиком?

-         Нет, давайте так! - заторопился Виталька, чувствуя, как пламенеют уши.

Еще только бантика и шуршащего пакета ему не хватало! Чтобы эта штука надежно бабушке или маме на глаза попалась! Или Пикалеву (естественно же, в четверг-пятницу, пока Виталика не увезут обратно в деревню, они договорились зайти друг другу в гости, чтобы поиграть).

От Мишки Виталик спрятал дурацкую заколку  на книжной полке – куда Пикалев отродясь не совался. В день переезда мальчику пришлось поволноваться – в рюкзак в любой момент могли заглянуть взрослые (интересное дело, детям в их сумки лазать нельзя, а им в детские вещи – в любой момент пожалуйста, и „это тебе нужно, а это – не нужно“, и „я лучше знаю“!). В конце концов Виталька, который был уже и сам не рад своей идее, запихнул подарок для русалки себе в шорты – но и там заколка, по его ощущениям, чуть ли не прожигала карман. Оказавшись в Омелькине, мальчик улизнул к речке при первой же возможности, чтобы поскорее избавиться от столь компроментирующего предмета.

Виталик пересек пологий луг, сделал несколько шагов через заросли осоки и добрался, наконец, до воды. Он пару раз тронул прохладную гладь заговореным прутиком и шепотом позвал:

-         Ксюша?!

-         Туточки! - за кустом осоки буквально в двух шагах от него возникла улыбающаяся русалка.

-         Ксюш, я тут в городе был,... - Виталька не знал, как повернуть разговор в нужное русло.

-         Да, Арся, однако, сказал.

-         Я... вот! - мальчик просто неуклюже „выковырял“ заколку из слишком маленького для нее кармана и протянул ее русалочке, - гостинец тебе привез!

-         Что это? - в глазах девочки читались и радость, и любопытство, но она протягивала руку за подарком слишком нерешительно.

Боится из осоки встать, понял Виталик. Или боится, что я ее полностью увижу, или... просто не может, потому что у нее хвост, а не ноги. Для того, чтобы передать дар по назначению, пришлось быть джентельменом и зайти в воду.

-         Это – заколка.

-         Ой, какая красивая!!! А что с ней делать?

Чего-чего мальчик не ожидал – так это того, что ему когда-нибудь в жизни придется объяснять девчонке, как пользуются заколками для волос! Он и сам-то себе это, честно говоря, не очень представлял – но в сравнении с Ксюшей, утонувшей даже неизвестно, в каком веке, у него имелось явное преимущество в обращении с такими „высокотехнологическими“ вещами.

-         Смотри: так  открывается, а так – закрывается.

-         Ой, как интересно! Никогда, однако, таких не видела! А что ей закалывают, этой заколкой?

-         Волосы, - терпеливо объяснил Виталька, уже привыкший за лето к тому, что про Арсю тоже никогда не угадаешь, на каком месте он начнет тупить. Интересно, а что в ксюшины времена еще закалывали заколками?

Русалочка  неожиданно сильно смутилась и даже разрумянилась, у нее в глазах, кажется, заблестели слезы. Лишь то, что девочка восторженно улыбалась, удержало мальчика от вопросов, что случилось и что не так. Ксюша прижала его подарок к груди обеими руками и шепотом спросила:

-         Ты честно привез это для меня из самого города?! И ты честно хочешь, чтобы я убрала волосы?!

-         Нет, если тебе самой больше нравится с распущенными, то, конечно, не нужно, - стушевался Виталик, - Просто я подумал, что, может быть, у тебя нет заколки... и сделать не из чего...

Русалочка, буквально светясь лицом, заколола волосы сзади на шее, и протянула из осоки руки, явно для того, чтобы обнять мальчика:

-         Виталенька, спасибо! Я тебе этого никогда не забуду!!!

Смущенный и не до конца понимающий восторги Ксюши Виталька, однако, тоже обрадовался, что наконец-то есть благовидный повод и возможность коснуться русалки. Он даже встал в воду на колени с другой стороны от куста, через который тянулась к нему девочка – они так и обняли друг друга, разделенные густой осокой. А потом губки Ксюши, холодные от капель воды, но теплые и мягкие под ними, коснулись губ Виталика, и она прошептала сквозь слезы:

-         Миленький мой, спасибо тебе! Я тебя обязательно постараюсь найти!

Очнулся незадачливый даритель, лежа в речке. Кто-то тащил его голову за волосы на верх и кричал:

-         Просыпайся! Просыпайся, олух!!!

Виталька забился в воде, закашлялся, встал на четвереньки – и опрокинул Арсения.

Изо рта и носа мальчика лились вода и какая-то слизь. Борясь с начинающимся приступом, Виталик, тем не менее, заставлял себя ползти через осоку – понимал, что, если его скрутит в речке, то можно захлебнуться, и Арся помочь не сумеет.

-         Ползи к дому, чудила, за оградой у меня настоящей силы нет!!! - скомандовал домовой.

Мальчишка сам не помнил, как добрался до забора. Домовой прошмыгнул внутрь и оттуда, из-за ограды, дотянулся до своего хозяина. Кашель наконец-то отпустил Виталика. Однако у него больше не было сил ни на что, коме как повалиться в траву у забора. Немного отдышавшись, бедолага спросил у приятеля:

-         Ксюша что, меня утопить хотела?

-         Ксюша? Тебя утопить? За что?

-         За заколку! Сама сказала, что спасибо, и век не забудет, и... а потом поцеловала!!! Разве русалки не так топят?!

-         Русалки так топят, что я бы тебе уже не помог, чучело!!! Они ежели уж топят, так топят!!! К тому же, и не могло у тебя ко Ксюше быть такого интересу, чтобы она тебя за него на смерть зацеловать решила, мальчишка ты еще! Что за заколка, говори толком!!!

Виталик рассказал сердитому Арсению все с начала до конца, потихоньку отогреваясь и обсыхая на солнышке. К концу повествования домовой, кажется, подуспокоился.

-         Значит, она тебе спасибо сказала, милым назвала и собиралась найти?

-         Д-да! - от мысли о последнем обещании Ксюши мальчика опять тряхнуло ознобом.

-         И ты просто хотел ее порадовать, никакой корысти в голове не имел, никакой награды не ждал?

-         Никакой я награды не ждал!!! Но и топить за какую-то заколку – это, по-моему, все-таки слишком!!!

-         Да не собиралась она тебя топить, не бойся. Просто не знала, наверное, что от русалочьих поцелуев люди тонут. Откуда ей об этом знать, Ксюша же, кроме как с тобой, ни с единым человеком после смерти не общалась – взрослых она боялась, дети ее боялись... Короче, не держи ты на свою невесту зла, нечаянно она это.

-         Чего?! На какую еще невесту?!

-         Давай по порядку. Ты ей заколку дал, чтобы волосы убрала?

-         Дал.

-         А для чего ты ей ее дал?

-         Чтобы волосы убрала!!!

-         Хорошо. Давай зайдем с другой стороны. Как ты думаешь, почему она их сама распущенными носила?

-         Откуда я знаю? Может, считала, что коса ей не идет, а может, мокрые волосы в воде плести неудобно?

-         Городские!... - возвел Арсений глаза к небу, будто спрашивая сам у себя, что безграничнее – простирающаяся над ними синь, или виталькина глупость, - Ну, хорошо, а знаешь ли ты, почему у твоих мамы и бабушки ни длинных волос, ни кос?

-         Потому, что им так больше нравится! - уверенно ответил мальчик, - Не знаю, как бабушка, но мама в детстве точно носила косы, даже с бантиками, я на ее школьных фотографиях видел!

-         То-то и оно, что В ДЕТСТВЕ!!! Пока девкой была!!! А потом вышла замуж за твоего папу, стала бабой – и все! Вжик – и нет кос, другие заботы начались, чем косы плести! Русалки – тоже в большинстве своем девки, но – мертвые. Поэтому плести косы они не умеют, как и кикиморы – помнишь, что у нашей неумехи получалось? А обстричь волосы, чтобы не мешались – права не имеют, потому что незамужние. То, что ты Ксюше эту заколку принес – ты ее как бы себе в жены позвал. Да еще и не из корысти и не потому, что позабавиться с ней хотел, а от чистого сердца, добра ей желая! Вот Ксюшенька и освободилась от доли своей русалочьей! Наверное, они в таких случаях обратно в людской мир возвращаться умеют, и перед кончиной твоя невестушка это поняла!

Виталька решил оставить за скобками, почему „городские“ женщины стригут или там не стригут волосы – просто не было настроения объяснять что-то и спорить с домовым, который, кажется, меньше часа назад спас твою жизнь, не дав захлебнуться в речке, при чем сделал это безо всякой волшебной силы, одними своими ручками-прутиками. И вообще не было настроения ни на споры, ни на разговоры – даже с Арсей. Вспоминалась радость в  глазах русалочки, да ее губы, одновременно и теплые, и холодные. Пожалуй, Виталик бы не отказался, если бы у него действительно когда-нибудь появилась такая невеста, как Ксюша – и было очень грустно, что это, наверное, никогда не сбудется. Даже если она, как сказал Арся, и вернется в этот мир, когда ей будет столько же, сколько сейчас Виталику, ему будет уже целых двадцать лет, а когда Ксюше наконец-то будет двадцать лет, он будет почти старым... Арсений, кажется, догадываясь, что чувствует сейчас его друг-человек, молча ушел.

В гостях у водяного.

 

Виталька о Ксюше не заговаривал, и Арся – тоже. Какой смысл говорить о том, чего нет и больше никогда не будет? Впрочем, мальчишка и раньше не обсуждал с домовым те часы, которые проводил с русалочкой. Это были как бы два разных мира – мир  дома и мир реки. Арсений не смыслил в ручейниках, а речная девочка – в делах домового. Короче, в том, что Арся не касается темы исчезновения русалочки, не было ничего странного; а Виталик и сам не знал, хочется ему об этом поговорить, или нет. Наверное, где-то глубоко в душе, все-таки хотелось, но мальчик чувствовал, что нужные для этого разговора слова и вопросы пока еще не созрели в голове.

Однажды вечером, когда Виталька только что выключил свет, он увидел в изголовье раскладушки привычную картину – полупрозрачного Арсю:

-         Хозяин, хочешь сегодня ночью в гости к водяному пойти? Приглашает.

-         Меня одного, или с тобой?

-         Я думаю, на этот раз – вернее сказать, что меня с тобой, - усмехнулся Арсений, - Про Ксюшу они послушать хотят, что да как было. Но и у меня к дядьке свой вопрос есть. Ты ложись, вздремни, когда придет пора, я тебя разбужу. А бабушку, наоборот, до утра усыплю, если потребуется.

Виталька только успел подумать, что с такими новостями – фиг заснешь, как домовой, будто прочитав его мысли, спросил:

-         Я бы и тебя усыпил... или все еще боишься?

-         Нет! - прислушавшись к чему-то внутри себя, радостно ответил Виталик, - Даже интересно попробовать!

Арсений устроился у мальчика на груди и положил руку ему на шею. Сам Арся был невесомый, а вот ладонь его вибрировала – как уютно мурчащая кошка.

-         Здесь находится артерия, которая так и называется: „сонная“, - начал объяснять домовой, и это было последним, что услышал Виталька.

Разбудил его Арсений лишь во втором часу.

-         Почему так поздно? - зевнул мальчик, - Я думал, к двенадцати...

-         Ну, им же подготовиться нужно – не часто людей принимают, - пожал плечами домовой.

Масштаб приготовлений оказался действительно потрясающий. Омелькинскую запруду Виталька категорически не узнал. То есть – узнать-то, конечно, узнал – знал же, куда шел; но чего мальчик  увидеть никак не ожидал – это мельницы! Давным-давно разрушеннаое в реальности здание было таким-же, как Арся: будто сотканным из ночного сумерка со светящимися контурами. Мальчик, как завороженный, не мог оторвать взгляда от неспешно крутящегося железного колеса, обросшего мягкими космами мха. С частых лопостей стекала вода, в темноте ее капельки мерцали, как светлячки. Засмотревшись на эту красоту, Виталик даже не сразу приметил хозяина и его челядь.

Водяной на сей раз был без дурацкой панамки и вообще выглядел довольно пугающе: пучеглазый обрюзглый старик с густой бородой и рыбьим хвостом, опутанный тиной. Хозяин реки возлежал на мелководье, рядом с ним расположилось пять русалок.  Арсению водяной потряс руку, мальчик смущенно пробормотал „здравствуйте“, но дед добродушно расхохотался:

-         Хвост-чешуя, какое же мне „здравствуйте“, Виталенька, или я живой?!

Он пожал ладонь мальчика очень мягко, явно опасаясь сделать ему больно: чувствовалось, что в руках домового скрыта огромная мощь. Это была сила реки, превращавшей камни в окатыши, ломающей по весне лед и смывающей в половодье мосты.

Русалки тем временем перешептывались и хихикали. Все они были куда взрослее Ксюши. Не сказать, что особые красавицы – нет, вроде, обычные девушки и молодые женщины. Но было в них что-то, из-за чего Виталику, с одной стороны, трудно было на них не смотреть, а с другой – в открытую таращиться он категорически стеснялся. В отличии от Ксюши, взрослые русалки не прятали ни обнаженных грудей, ни хвостов. Наоборот, кажется, нарочно красовались. И все это – без единого громкого слова, лишь „шу-шу-шу“, „ха-ха“-“хи-хи“ и „плеск-плеск“. Чувствовалось, что они здесь – если и не немая, то все равно – массовка, а главное лицо – водяной.

-         Ну, присаживайтесь, гости дорогие! Выпьемте за встречу!

На берегу стояли три граненые рюмки, слегка фосфоресцирующие, как и все остальные предметы, которых не должно быть в запруде, но они тут, тем не менее, были.

-         Я не пью, - промямлил Виталик, злясь и на себя, и на водяного, и на „исконно русские застольные традиции“.

-         Это – вода, - успокоил его Арсений.

Виталька вспомнил слова пикалевской мамы насчет одуванчика и инфекционки и подумал, что и воду из речки пить, вообще-то, тоже не стоит, но решил все-таки не обижать водяного – тот, наверное, после истории с Собачьим Богом человеческого мальчишку и так за психованного держит... Интересно, Арся от поноса и всякого такого лечить умеет?

Вода оказалась совсем без речного (или колодезного) запаха и удивительно вкусной. Виталькины глаза, похоже, распахнулись от удивления; по крайней мере, водяной, внимательно наблюдавший за лицом мальчика, довольно кивнул и пояснил:

-         Ключевая водичка, хозяюшки мои расстарались. Вот, осоки свеженькой отведайте, да камыша.

Два месяца назад Виталик бы после предложения такого угощения, наверное, пальцем у виска покрутил – но есть осоку и камыш его уже научила Ксюша. Конечно, в дело там шло не все растение, а только прикорневая часть и только основания внутренних листьев. Их нежная белая мякоть была довольно приятна на вкус;  послаще у осоки и чуточку терпкая – у камыша. Только вот дергать их из воды и чистить нужно было умеючи – но у водяного этим, похоже, занимались русалки, гостей потчевали уже всем  готовым.

Арся хрумкал речные лакомства с искренним удовольствием. Интересно, такая еда – только для нежити, или и для людей тоже годится? Блин, Мишка со своими гигиеническими нравоучениями все удовольствие испортил! Думай теперь, можно это есть, или нельзя... А, ладно, столько раз уже лопал, и ничего...

-         Не потешишь ли, гость дорогой, нас рассказом, как тебе нашу Ксюшеньку переродить удалось? - чинно начал застольную беседу хозяин, - Очень мы интересуемся, да и не из пустого любопытству! Хозяюшки мои ее кто за дочурку, кто за младшую сестренку держали...

-         Да я ей просто заколку для волос подарил! Я понятия не имел, что так получится...

Виталик рассказал всю историю (и про поцелуй тоже пришлось – хотя, честно говоря, при такой большой аудитории абсолютно не хотелось; с Арсей мальчик как-то не стеснялся, это был друг – а тут пришлось и краснеть, и заикаться, и слова подыскивать, и каждое предложение начинать с „ну, это...“). Однако русалки слушали, не перебивая, и лишь водяной по окончанию рассказа задал еще пару „уточняющих“ вопросов. Потом, не то в благодарность за виталькины труды, не то просто в порядке развлечения гостя, предложил:

-         Виталенька, может, искупаться хочешь? Так не стесняйся!

-         Я маме обещал, что без взрослых не буду, -  со вздохом ответил Виталик.

С одной стороны – соблазн искупаться хоть разок в жизни в реке ночью был велик, как никогда. С другой... опять его держало не обещание, а отсутствие плавок и присутствие толпы русалок.

-         Малец, хвост-чешуя, ну ты посмотри повнимательнее: среди нас хоть кто-нибудь, кроме тебя, „не взрослый“ есть? - басовито захохотал дед, с его бороды аж брызги полетели, - Да тут некоторым, не буду показывать пальцем, по нескольку веков!

Довод был мощный. Интересно, что бы сказала мама, узнай она, что Виталька купается в речке ночью в присутствии совершеннолетних утопленниц и водяного с домовым?

-         Та-ак, девки, а ну, кшыть от берега, и не подглядывать – дайте парню раздеться!

Русалки послушались речного хозяина – с громким хихиканьем, а одна так плеснула хвостом, что волна подняла листья кувшинок, служившие тарелками для осоки с камышом.

-         Аграфена, хвост-чешуя, вот выкину тебя на берег на просушку!!! - строго прикрикнул водяник, потом объяснил гостям, - Игривые они – спасу нет! По большей части – не со зла, а по дурости, конечно. Но ты не бойся, при мне они тебя щекотать не посмеют.

Путей к отступлению не осталось. Виталька, обмирая от предвкушения запретного ночного купания, разделся.  Он осторожно вступил в запруду и... к его удивлению, та оказалась теплой, куда теплее, чем днем! А может, это просто потому, что днем воздух горячий и тело под солнцем прогрето, поэтому река и кажется холоднее? Черт, ну не у водяного же спрашивать: „Скажите, пожалуйста, какая у Вас температура воды? А днем какая бывает?“ От этой мысли мальчику стало ужасно смешно и, чтобы его не спросили, чего он расхихикался, пришлось побыстрее плюхнуться в воду.

Русалки всячески демонстрировали свои „мирные намерения“ и очень старались не смущать гостя. Они сбились в дальнем конце запруды, у мельницы – катались там по очереди на колесе.

Накупавшись, Виталька выбрался на берег... и чуть не залязгал зубами! Вот черт, только приступа сейчас не хватало!!! Арся, кажется, подумал о том-же:

-         Хозяин, что с тобой?! Опять?!

-         На-кось, попей, - протянул ему чарку водяной.

-         Да это он не поперхнулся, это – другое!...

-         Арсений, хвост-чешуя, что я, по-твоему, первый год рекой володею и первого человека ночью купающимся вижу? Выпей, говорю – зелье там специальное, разом согреешься.

Виталик с благодарностью приник к волшебному напитку. По телу неспешно разливалось тепло, такое-же ласковое, как объятия ночной реки.

-         Вот, кстати, дедушка, это – то, по поводу чего я с тобой поговорить хотел! - начал домовой, пока Виталька одевался, - Есть в ём на беду хворь какая-то... то и дело не к месту кашлять начинает! И не обычный это кашель, а как будто душащий, аж слезу вышибает и с ног валит! Я, значит, успокоить-то его могу, но причины – не понимаю и не вижу.

-         Арсений, я бы и рад помочь хоть делом, хоть советом – но не умею! Не разбираюсь я в лекарстве. Разве что Аграфена... Но и то я сомневаюсь. Бабка у нее, конечно, знатная знахарка была, но сама-то Феня ко мне в омут подалась, когда любимого своего вылечить не смогла...

-         Да у меня, понимаешь, какая задумка... Леший в этих делах точно смыслит. Ему что зверь лесной, что человек – он завсегда чувствует, кому какая травка поможет. Вот я с ним и договорился, чтобы он хозяина посмотрел, но есть тут одна беда: в темноте мне его в лес вести боязно, он же ничегошеньки не видит. А днем его бабушка не отпускает – боится, что заблудится; и когда он со взрослыми в лес ходит, те глаз с него не спускают, так что лешему его не посмотреть как следует. Вот я и хотел тебя попросить: может, обернешься человеком? Скажешь, что местный и лес знаешь...

-         Арся, да я ведь с лешим... кхе-кхе... хвост-чешуя... на ножах.

-         Как же, наслышан! - рассмеялся домовой, - Только он сказывал, что не на ножах, а на кулаках дело было.

-         Какое там „на кулаках“, - вздохнул водяной, - Сосны вековечные в дело шли! Эх, молодость, молодость...

«Хвост-чешуя», мысленно хихикая, добавил про себя Виталька.

-         Вот и он тоже... стосковался, можно сказать, по другу юности. Говорит, можешь смело на берег выходить, пальцем он тебя не тронет.

-         Он меня „не тронет“?! Да я его...

-         И ты его – тоже, - коротко, спокойно, но как-то особенно, по-арсеньевому сказал домовой, и хозяин реки, удивительное дело, вздохнул еще раз, но смирно согласился:

-         Ладно. Для хорошего дела забудем старую вражду.

Виталька представил себе сцену появления в выселках водяного-дачника в его дурацкой панамке – и чуть не поперхнулся. Блин, ну у Арси и идеи!!! Хоть бы посоветовался сначала, умник!

-         Меня с ним все равно не отпустят!

-         Это почему? - удивился водяной.

Мальчик не стал на прямую говорить про панамку, а сформулировал это поделикатнее:

-         У Вас вид такой... не внушающий доверия. Помните, как я в первый раз испугался?

-         Эх, люди-люди, не угодишь на вас! - заворчал водяник, - Дай, подумаю, как я еще обернуться могу... 

-         Рыбой, бревном, али утопленником! - захихикала одна из русалок.

-         Цыть, дурищи! Не понимаете, что дело – серьезное, хвост-чешуя?! Виталенька, так – лучше?

Покрытый тиной рыбохвостый речной старец исчез, на его месте появился мальчишка. Тоже слегка пучеглазый, но в остальном – мальчишка, как мальчишка, даже в кепке, нормальных шортах и футболке.

-         Клево! - обрадовался Виталька, - То, что надо! Бабушка меня давно теребит, чего я с другими ребятами не общаюсь...

-         Ну и ладно, на том и порешим. Значит, завтрева кто-нибудь из моих девчат лешего предупредит, ты – бабушку, а послезавтра по утру я зайду – и двинем в лес, пока погода соответствует.

Арсений поблагодарил водяника поясным поклоном, тот отмахнулся:

-         Чего ты, Арся – соседи же! Кстати, рыбки с собой не хотите? Мы быстро организуем!

-         Нет-нет, спасибо! - замахал руками Виталька, - Как я бабушке объясню, откуда я ее взял?

-         Тоже верно.

-         А я бы пару рыбешек взял, - улыбнулся домовой, - Только мне – помельче.

-         Слышали, хозяюшки? Уважьте гостя. А ты, Дарья, плыви уже, перину мне перетряхни! - водяной подмигнул Витальке, - Между прочим запомни – в омут не нырять! Не люблю, когда ко мне всякие чужие в спальню ломятся! Могу и на всегда у себя оставить.

Русалки пробыли под водой недолго, а когда вернулись, одна из них протянула Арсению рыбную мелочь, нанизанную за жабры на тонкий прут. Домовой поблагодарил, Виталька сказал водяницам „прощайте“, а хозяину реки - „до свидания“.

Чтобы история насчет нового знакомца не выглядела нереальной, на следующий день Виталька отпросился с утра у бабушки в Омелькино и проболтался там пару часов. Вернувшись домой, он состроил как можно более умильную физиономию:

-         Бабуль, можно тебя попросить?

-         О чем, Виталик?

-         Обещай мне одну вещь!

-         Смотря какую! Если глупую или опасную...

-         И не глупую, и не опасную. Завтра ко мне придет один мальчик... он – местный! И мы с ним хотим пойти в лес.

-         Вот так и знала! А что же вам со взрослыми-то не ходится?!

-         Бабу-уль, ну мы же поиграть хотим!!! А вы только и знаете, что что-нибудь собирать!

-         Витальчик, ну ты же отлично знаешь, что ты болен...

-         Ты хоть раз у меня за лето приступ видела?! Может, я здесь выздоровею?!

-         Ладно. Что за мальчик, в каком доме живет?

-         Я не знаю, - не рискнул врать Виталька, - Мы с ним у запруды встретились.

-         Ну как его зовут-то, ты хотя бы знаешь?!

-         Он сказал, что Водяной, - решил не отягощать совесть ложью Виталик – пускай бабушка решит, что они так играли.

-         А ты кем тогда был? - „все поняла правильно“ Мария Семеновна, - Купаться, надеюсь, не лазили?

-         Какое „купаться“?! - дернул плечом ее внук, - Я же сегодня даже куртку надел!

Надо сказать, что с утра неожиданно резко похолодало, а небо затянуло, так что Виталька понял, что водяной имел в виду под „соответствующей погодой“. В жару ему, должно быть, из реки было выходить труднее.

-         Вот ведь правильно Римма Викторовна говорила – после Ильина Дня не покупаешься! „Илья Пророк проходил – олень копытца в воду опустил!“ - продекламировала бабушка услышанную от соседки присказку.

Виталик с трудом сдержался, чтобы не хихикнуть. Он тогда спросил, при чем тут олень и копытца, а Анатолий Тихонович сказал, что может объяснить ему, но только на ушко. Но шепотом он на самом деле сказал: „Не слушай баб! На самом деле говорится „Илья Пророк нассал в муток.“ В омут, то есть.“

Мальчик не стал напоминать бабушке, что Ильин День, второе августа, был как раз когда они сидели в гостях у соседей и была гроза. Собственно, тогда и разговор о приметах зашел – Римма Викторовна утверждала, что в этот день всегда бывает гроза – это, де, Илия Пророк на огненной колеснице катается. Вроде бы, славяне заменили чествованием христианского святого другой праздник, посвященный их древнему богу Перуну. Ну, Перун отвечал за молнии, а в Библиии сказано, что Илия был вознесен на небо в огненной колеснице.

Так вот, с тех пор было две недели очень неплохой погоды, когда без проблем можно бы было и покупаться, но одну из этих недель они по просьбе самой бабушки провели в городе; а с воскресенья, после того, как Ксюши не стало, Витальку вплоть до последней ночи на речку как-то абсолютно не тянуло.

-         Бабуль, ну можно нам в лес?!

-         По погоде посмотрим, - сжала губы бабушка.

Ха! Знала бы она, кто дал „прогноз“, что погода в это утро для прогулки в лес будет самая подходящая!...


Вот леший!


Водяной, очевидно, проинструктированный Арсением о распорядке дня в доме, пришел не за долго до начала сериала.

-         Здравствуйте!

-         Здравствуй, „Водяной“, - улыбнулась бабушка, - Не откроешь ли твое гражданское, так сказать, имя?

-         Васька, - не сморгнув пучеглазым глазом, заявил гость и, предупреждая следующий вопрос взрослой тети, зачастил, - Моя бабушка – Аксинья Ивановна, Вы ее знаете? Она Римму Викторовну знает. Ее дом между домом бабы Веры и пахомовским, только они там больше нее живут, с голубыми наличниками такой, вон его крыша!

-         Вася, я что-то не поняла, Виталик сказал, что ты – местный, а не к бабушке в гости, - очевидно, столь подробные описания и ссылка на Римму Викторовну бабушку более или менее успокоили, но не по всем вопросам.

-         Так я здесь родился! Но бабушка здесь и осталась, а мы с родителями в усадьбу переехали, там школа есть и магазин. Я здесь каждую кочку-осочку знаю, честно! Отпустите нас с Виталенькой?

Не иначе, как от „Виталеньки“, бабушка удивленно приподняла одну бровь, но милостиво разрешила:

-         Хорошо. Но только не вздумайте уходить от опушки, Виталик, обещай!

-         Обещаю, - вздохнул Виталька.

-         Сапоги резиновые с толстыми носками надень. И через два часа чтобы были дома!

-         Два часа – это только до леса и обратно! - возмутился водяной, пока мальчик натягивал уже заранее приготовленные сапоги.

-         Ну, ладно, через три. Короче, к обеду – не опаздывать, иначе больше вас вдвоем никуда не отпущу!

-         Спасибо! - водяной продемонстрировал, что он – куда более вежливый, чем Виталька, а выйдя за калитку, бросил своему спутнику шепотом, - Вот и снят вопрос, как объяснить, куда я делся и почему больше к тебе не захожу: опоздаем сегодня немножко, она меня сама поганой метлой прогонит!

-         А Вам трудно... из реки выходить?

-         Ты мне не „выкай“, кто посторонний случайно услышит – удивится! Выходить мне не то, чтобы трудно – а просто не люблю я отлучаться. Пока я в воде, я, чуть что где-нибудь в моих владениях случится, сразу узнаю. В то время как здесь, на суше... ну, представь, что ли, что ты вдруг ослеп и оглох, но не до конца, а видишь и слышишь только то, что совсем-совсем рядом. А я привык слышать всю свою реку.

-         То есть, и насчет Ксюши Вы... ты тоже все с самого начала знал?

-         Я понял, что она вдруг куда-то исчезла, но никак не мог врубиться, каким образом.

На „врубиться“ из уст водяного Виталик хихикнул. Сказал:

-         Здорово ты... перевоплощаться умеешь! Когда ты водяной, у тебя речь одна, когда дачником был – другая, сейчас – почти как у настоящего мальчишки.

-         Так я же водяной! Вода – она принимает форму сосуда, куда ее налили. Но при этом, заметь, она все равно остается той-же самой водой. А почему „почти“? Что я говорю не так, как мальчик?

Нет, пожалуй, сейчас, когда водяному уже не нужно было притворяться, он говорил уже более по-взрослому. Но перед бабушкой он, кажется, совершил одну единственную ошибку, выпадавшую из образа.

-         Пацан бы меня ни в жизнь „Виталенькой“ не назвал.

-         А-а. Это Ксюша тебя так называла. Между прочим, помню я и такие времена, когда незнакомые мальчики друг друга на „Вы“ называли, и братьев своих Петечками и Гришеньками кликали. Не босяки, конечно, а барчуки это были богатые и воспитанные. Представляешь себе: „Мальчик, немедленно прекратите мучить лягушку! А не то я Вас вздую!“ „Ах, Васенька, не надо, он такой ужасно грязный, и еще маменька говорит, что драться – дурно!“ „А мучить беззащитных тварей божьих – низко!“

Виталька прыснул, как воочию увидев сценку, разыгрывавшуюся когда-то на реке. Водяной говорил за братьев разными голосами: звонким и подчеркнуто строгим за старшего и слегка картавым – за младшего. Наверное, он знал много всяких интересных историй...

-         А можно я к тебе еще в гости приходить буду? Днем? - водяному, выглядевшему, как мальчишка,  задать этот вопрос представлялось не на столько неуместным, как опутанному тиной старику.

-         Дел у меня много, Виталенька, - вздохнул речной хозяин, - От русалок – от них ведь помощи, считай, никакой. Знаешь пословицу: „у бабы волос долог, да ум короток“? Это – ну точнь в точь про моих. Ничего серьезного им доверить нельзя, все самому да самому приходится.

-         А что ты делаешь?

-         Как „что“? В стужу слежу, чтобы река не промерзла, да рыбы и лягушки хорошо перезимовали. Весна придет – лед вскрывать надо, а потом смотреть, кто где сколько икры наметал или яиц отложил. Одна лягушка три тысячи икринок дает, ты в курсе? А жаба – и все четыре. Прикинул, что бы тут творилось, если бы я не присматривал?  В общем, нужно, с одной стороны, проследить, чтобы все размножались, с другой – чтобы никого не было слишком много и все – сыты. Я с рыбами, как пастух с овцами! А бывает ведь еще, что я все-таки лажанусь – или люди кого повыловят, а кого – повытравят... так после этого с оставшихся-то я, считай, глаз не свожу. На реке должно быть равновесие, у меня в хозяйстве ничего лишнего нет. Короче, работы много, и не всегда она тут по-близости. Так что в гости заходить, конечно, можешь – но не факт, что я откликнусь, понятно?

-         Ну, спасибо тогда, что ты на меня время тратишь! - еле сдержал обиду Виталька, привыкший к тому, что  у Арсения для него всегда находилась свободная минутка, не говоря о Ксюше.

Водяной его настроение, кажется, почувствовал и, наверное, решил „подсластить пилюлю“.

-         Ты на лошади ездить умеешь?

-         Нет.

-         Что, хвост-чешуя, совсем никогда не сидел?

-         Когда маленький был, в детском парке на пони.

-         Хочешь прокатиться, только без седла?

-         Без седла мне на лошадь вообще не залезть, и как править, я не знаю.

-         Править не нужно будет, ты же все равно дороги не знаешь; а чтобы ты залез, я на колени встану.

-         Ага! - поморщился Виталька, представив себе эту картинку, - Очень смешно! Если кто случайно услышит, как я тебя на „Вы“ называю, то он, видите ли, удивится. А если кто-нибудь увидит, как пацан на пацане, как на лошади едет – ни кто ни чему ни капельки не удивится!

-         Смотри, дурень! - рассмеялся водяной, нагнулся и... в следующую минуту рядом с Виталиком был уже не пучеглазый мальчишка, а черный, как ночь, жеребец, с синими глазами, похожими на небо, отражающееся в реке.

Виталька обмер от этого чуда. А водяной-конь тем временем опустился на колени... подогнул передние ноги, имеется в виду. Нетерпеливо мотнул головой и фыркнул: давай, мол, поскорее, времени и так мало. Мальчик залез на широченную спину и почти лег, обнимая руками шею. Жеребец спустился с дороги, по которой они шли, к реке, и побежал по мелководью, вздымая фонтаны брызг и распугивая стрекоз. Виталик вцепился покрепче, боясь, что вот-вот свалится! Но водяной, все-таки, был не обычной лошадью, и умел позаботиться о неумелом седоке. Скакать на нем оказалось совсем не похоже на катание на пони: такое ощущение должно бы было получиться, если бы кому-нибудь удалось проехаться на спине у волны, обнимая ее за шею.

Мальчик и не заметил, как пролетело время. Наконец конь вышел из реки и снова наклонился, давая всаднику слезть. Виталька чувствовал себя, как после  американских горок – земля под ногами казалась шаткой и в любой момент готовой сменить направление движения. Конь исчез, появился пучеглазый мальчишка:

-         Пойдем, здесь немного по лесу пройти нужно.

-         Ой, я же бабушке обещал с опушки не уходить?

-         А ты и не уйдешь: здесь берег реки и, считай, опушка.

Пришлось продираться через заросли крапивы. Водяной шел впереди, „торил путь“, Виталик – за ним. Вдруг он заметил...

-         Слушай, у тебя брюки мокрые!

-         Ну и что?

-         Так на попе! Можно подумать, что ты описался!

-         Хвост-чешуя, естественно, а ты чего хотел? Знаешь, как отличить от человека обернувшегося водяного? У нас с левой ягодицы вода капает.

Какое-то время они шли молча. Вдруг водяной встал, как вкопанный (мальчик на него сзади чуть не налетел) и шепотом сказал:

-         Вот леший!

-         Что случилось? Забыл что-нибудь?

-         Леший, я говорю, вот! Выходи вперед, хвост-чешуя, да приветствуй хозяина дорогого.

Виталька, чуток робея, вышел из-за спины водяного и... так никого и не увидел. Однако, предположив, что в лесу лешего увидеть, должно быть, довольно трудно, если он сам тебе специально не покажется (а он, похоже, по каким-то причинам этого не хочет), мальчик просто вежливо сказал:

-         Здравствуйте! Я – Виталик. От Арсения.

Водяной заржал. Противным смехом, каким смеются, когда дразнятся.

-         Ты, рисовщик! Хорошь выеживаться, хвост-чешуя, как муха на гумне, уменьшайся до нормальных размеров! Не видишь: человек тебя в упор не видит!

-         Елки-палки, не ты ли мне указывать будешь, слизень мокрый?! - загудело откуда-то сверху, будто ветер в вершинах деревьев, и тут Виталик увидел... он увидел...

Это был огромный человек, ростом не ниже окружающих его елок, поэтому, не ожидая увидеть что-то таких подавляющих размеров, заметить лешего было действительно трудно.

-         Вы оба обещали – не драться! - раздался вдруг голос Арсения, во-время выскочившего на „место встречи“ из-за каких-то кустов.

-         А чего он надулся, как пузырь?! - заоправдывался водяной, - Не выпендривался бы, хвос-чешуя, обернулся в человеческий размер – никаких претензиев бы к нему не было!!!

-         Дурень, я только в тот „размер“ могу обернуться, какого рядом дерево или куст есть, - объяснил леший.

-         Так это ты поэтому у той сосенки махаться предпочитал?! - оживился водяной, - Возьмем на заметочку!!!

-         Ну, будет вам, будет, - строго заувещивал природных духов Арся, - Мы так не договаривались, ведите себя достойно, не мальчишки уже!

-         Пойдемте, елки-палки, где кусты помельче есть, - проворчал леший, - Я сюда не этого водяного ушлепка мутузить пришел.

Он засвистел и запел без слов своим глухим голосом, похожим на звуки природы, будто приглашая спутников следовать за собой. Для преодоления того расстояния, которое огромный дух леса прошел в пару шагов, остальным пришлось поработать ногами подольше. За это время Арсений, семенящий рядом со своим хозяином, шепотом предупредил его:

-         Чуть не забыл! Начнет спрашивать, хорошо ли тебе дома – отвечай, что хорошо. Это лешие так детей сманивают: обернутся старичком добреньким, найдут какого-нибудь бедолажку глупого, которому дома то не так и это не эдак, папа строгий да мама чего-нибудь не разрешает, наобещают ему с три короба – и умыкают к себе в лес, в воспитанники!

Виталька, сглотнув, молча кивнул.

На окраине полянки, где кусты были чуть повыше Виталика, их ждал тип, не имевший ничего общего с давешним великаном. Впрочем, на „старичка-лесовичка“ из „Приключений Маши и Вити“ он тоже был не похож. Это оказался всклокоченный длиннобородый старик, одетый как-то странно. Когда Виталька присмотрелся, стало понятно, что все вещи на лешем – на изнанку и даже обувь перепутана. Но даже если не считать столь странного „прикида“, с обычным бомжом хозяина леса спутать было все равно невозможно: у него была чуть ли не клиновидная (как вершина елки) голова с серо-зелеными волосами, зачесанными на лево, и зеленые, как изумруды, слегка светящиеся глаза. Похлопав в ладоши и почему-то ухнув, леший сказал мальчику:

-         Показывай, где болит.

-         Да сейчас у меня ни где не болит, - развел руками Виталька.

-         Ты грудь, грудь ему пощупай! - посоветовал Арсений.

Продолжая похлопывать в ладоши и даже будто бы пританцовывать, переваливаясь с ноги на ногу, лесной дух велел:

-         Раздевайся тогда, елки-палки.

Вообще-то, было уже холодно. Не очень, но без куртки, без свитера и без рубашки сразу стало ощутимо. Где-то в глубине груди как будто что-то заворочалось. Однако ладони лешего, оказавшиеся неожиданно большими (по ощущениям Витальки – куда больше, чем должны бы были быть ладони человека такого роста – они прикрывали всю грудь и спину мальчика!) сразу согрели его, как два плоских камня, раскалившихся в жаркий день на солнце.

-         Ага, чувствую, - сказал леший, и заливисто засвистел (было непонятно, от удовольствия, или в знак того, что виталькины дела – фиговее некуда), - Одевайся обратно.

-         Ну, что? - с надеждой спросил Арсений (Виталика, все еще не пришедшего в себя после встречи с „елочным“ великаном, на разговоры как-то не тянуло).

-         Есть, над чем подумать, елки-палки. Ты, малец, куришь?

-         Нет! - энергично замотал головой мальчик.

-         А отец и мать?

Ну, вот, начинатеся то, о чем предупреждал Арся, подумал Виталик, и еще энергичнее отчеканил:

-         У нас дома никто не курит, а папа – даже мастер спорта!

Правда, папа не курил, действительно, только дома и в присутствии Витальки, и мастером спорта он был по шахматам, но чтобы произвести позитивное впечатление на лешего, фраза должны была сгодиться.

-         Чертов ты дед, - встрял водяной, - чего репу паришь, хвост-чешуя? Из города мальчишка, там заводы да машины так дымят, что никаким отцу с матерью и даже с полным комплектом дедов так не накурить!!! Я удивляюсь, как из их рек еще ко мне вверх по течению не прет то, что там в воду сливают!

-         Кушаешь хорошо? Фрукты, ягоды, мяса вдоволь? - проигнорировав реплику „заклятого друга“, продолжал допытываться леший.

-         Всего вдоволь! И даже ботвинью я ем! - с чувством человека, бросающегося грудью на амбразуру, выпалил Виталик.

-         До изнеможенья не работаешь?

-         Я в школе учусь!

-         Учебой себя не изнуряешь? Над книгами не чахнешь?

-         Да нет, вроде, - смутился Виталька.

-         Сколько ходу от дома до школы?

-         Я на трамвае езжу...

-         Ходить нужно, елки-палки! Много ходить. Ходьба для здоровья – великое дело!

-         Из города человек, говорят тебе, ведьмин ты сын!!! - не унимался водяной, - Там воздух – не как у тебя здесь, в нем такие яды быть могут, что непонятно, стоит ли им вообще дышать.

-         Заткнись, а? - взмолился леший, - Елки-палки, ну сколько тебе говорить: не трогай мою родословную!!! Так, Арсений, силов моих больше нет, идите уже восвояси, иначе я за себя не ручаюсь! Чего можно сделать, я покумекаю, встретимся в обычном месте завтра.

Он исчез, не прощаясь. Арсений упрекнул водяного:

-         Ну почему ты его все время задираешь? Тебе бы вот было приятно, если бы кто-нибудь все время к твоим родственникам цеплялся, да мать поминал?

-         А он, хвост-чешуя, потому и злится, что не было у него отродясь никакой матери, ни ведьмы, ни какой-нибудь другой, - расхохотался лупоглазый мальчишка, - И насчет того, что лешие у ведьм от убивцев всяких рождаются, или из умерших без креста получаются – тоже ерунда: когда мы тут были, речи еще ни о крестах, ни о ведьмах не было, это все люди напридумывали! То есть, о нем – напридумывали, а обо мне – нет, вот я его и дразню!

-         А на самом деле вы с ним откуда взялись? - решил воспользоваться случаем и проявить любопытство Виталька.

-         Так когда Бог людей делал, дьяволу-то тоже без дела сидеть скучно было! - подмигнул мальчику водяной, - Смекаешь? А когда его с небес шуганули, и нас, его творений – вместе с ним. Кто в лес упал – тот леший получился, кто в реку – тот водяной, так и пошло.

-         А домовые что, на дома падали? - мальчик припомнил, что какую-то похожую историю ему после знакомства рассказывал Арсений.

-         Библию почитай, школьник! - посоветовал ему водяной, постучав пальцем по лбу, - Дьявола изгнали, когда на Земле всего двое людей было: Адам и Ева. На какие „дома“, по-твоему, могли домовые падать? На хаты борбовые, что ли?!

-         То есть, ты хочешь сказать, что в начале серьезно были Адам и Ева? - оживился Виталька, - Никаких первобытных людей, никаких неандертальцев?

-         А с чего ты решил, что одно другому мешает? - пожал плечами водяной и тут-же заявил, - Так, ладно, двигаем домой, а то бабушка еще, чего доброго, распереживается, куда это ты запропал, и пойдет мою бабушку искать... которая, наоборот, сейчас у родственников в центральной усадьбе гостит.

Мальчик понял, что развить тему ему не дадут. Кажется, хозяин реки сам отлично знал, как много всего интересного для людей скрывает его память – но по каким-то причинам не собирался делиться этими сокровищами.


Баня

 

К счастью, они с водяным к обеду в тот день не опоздали, потому что их первый совместный визит в лес оказался не последним. Может, если бы до конца лета был вагон времени, никто бы никуда не торопился; но совсем скоро кое-кому нужно было в школу, и другому кое-кому пришлось „ради дружбы“ пару раз пожертвовать выполнением своих обязанностей по выпасу рыбы. Перед нежитью и Виталькой встала элементарная логистическая проблема – по срочной транспортировке больших объемов лекарственных трав. Леший прописал мальчику такой сбор, что водяной заворчал:

-         А может, ему проще сразу стог сена сжевать, как корове?!

-         Елки-палки, не соображаешь, рыбоглазый – так не встрявай! - заклекотал и засвистел от возмущения леший, - У тебя в башке мозги, али тина? У нас есть время нужной фазы луны ждать? А то, что кое-что подходящее уже отцвело-отплодоносило, даже ежу должно быть ясно! Поэтому придется обходиться с тем, что есть, и так, как получается. На следующий год по уму сделаем.

Короче, Арсе травы, собранные лешим, было просто не дотащить, а у хозяина реки с грузоподъемностью проблем, в принципе, не было – но только в рамках его владений. Так что пришлось поработать на собственное благо и Виталику.

Во время одной из таких „ездок“ мальчик все-таки спросил у водяного:

-         Слушай, ну что вы с лешим все время друг к другу цепляетесь и обзываетесь?!

-         Да, дело-то старое, хвост-чешуя... Он по молодости до игры был падок. Ну, в картишки там, в кости... А играют лешие на всякую живность. И взялся этот умник, значит, свои выигрыши-проигрыши через мою реку туда-сюда гонять! Слушай, ну, если один заяц с берега на берег по своим делам сплавает – это нормально. А если сотнями? А если не только зайцы, но и кто покрупнее? Задолбало!!! Ну, вот, раз я увидел, что опять начинается – набрался силенки у ключей гремячих, да и вспучил реку так, что в нее зверье не загнать было. А он меня – елкой, елкой... столько деревьев поперек течения набросал, дурак, что там болотину напрудило, я несколько лет разбирался; а у него самого деревья повымерли от уровня подъема почвенных вод – он ну на меня бочку катить... С тех пор и пошла потеха...

-         А зайцы-то тут при чем?! - возмутился Виталик, сразу вспомнив стихотворение „Дед Мазай и зайцы“ - неужели и во времена Некрасова имели место разборки между водяными и лешими? - Не жалко их тебе с твоим наводнением?

-         Зайцы были не при чем. Лешие в тот раз на лосей играли, - пожал плечами хозяин реки.

Виталька понял, что у тысяче- или там миллионолетних взрослых логика не лучше, чем у обычных.

Естественно, не вся та растительность, которую прописал леший, была для внутреннего употребления. Да, кое-что Арсений (отводя глаза бабушке и тыря у нее кипяток) заваривал в чай, но большая часть предназначалась... для бани! Паром чего-то леший велел дышать, специальным веником – нахлестывать Витальку, и последняя, свежая охапка предназначалась для оборачиваний.

В те дни мальчик впервые увидел своего друга в деле. То есть, когда Арсений помогал сразу после знакомства насчет поленницы – в этом не было ничего сверхъестественного, опытный человек и без помощи домового справился бы не хуже (ну, или немногим хуже). Но то, что Арся вытворял с баней, было под силу только такому специалисту, как он. При чем даже непонятно было, своими руками он пользуется, или сверхъестественными способностями. Наверное, и тем, и другим.

Еще когда Андрей показывал им дом и сад, он предупредил, что чисто „для галочки“ баня, конечно, имеется, но в каком состоянии – он не знает, потому что уже бабушка ей не пользовалась. Вроде бы, не по причине ветхости, а потому, что мылась у соседей – нерационально на одну себя топить. Но, в любом случае, даже если сруб вдруг в порядке, пол перестиласть все равно нужно – просто потому, что это в банях положено делать раз в сколько-то лет. В них ведь канализации нет, грязная вода на тот самый пол льется – а в нем щели так сделаны, чтобы она не застаивалась, а стекала вниз, в подпол. Короче, доски просто обязаны выгнивать быстрее, чем в обычном доме. А из лиственицы баню не сделаешь – нельзя ее из хвойных сортов дерева делать, там жарко, а в них – смолы много, вытапливаться будет.

Папа собирался заняться баней только на следующий год, и то, если руки дойдут (и деньги будут, как ворчала бабушка), так что пока они с Виталькой мылись у соседей. Анатолий Тихонович и Римма Викторовна, вроде бы, были даже и рады – папа возил на машине воду из колодца на всех; а после того, как баня протоплена, в ней все равно, скольким людям мыться, двоим, или шестерым (последнее – можно сказать, экономически целесообразнее, как утверждал сосед).

Так что в бане, пусть и соседской, Виталька уже неоднократно парился и был в курсе, для чего вьюшка используется, да куда вода для подогрева ставится. Между прочим, не в печку, как он почему-то всю жизнь думал, пока собственными глазами всю эту „экзотику“ не увидел. Это у русской печи, стоявшей внутри избы, заслонка огромная, как рыцарский щит! А у банной – маленькая, да и не заслонка это вовсе, а металлическая дверца на петлях! Находится она низко, этак на уровне колена, и все топочное пространство ниже, чем в горнице. Это – для того, чтобы воду можно было кипятить над огнем, как на плите! Только у газовой или электрической плиты комфорки выступающие, а у банной печки это – наоборот, дырки внутрь. Круглые дырки в железной плите, вмурованной на кирпичах поверх огня. С них снимаются крышки и в получившиеся отверстия ставятся огромные специальные чугуны на много литров воды. Из этих чугунов кипяток потом зачерпывается ковшами и смешивается до нужной температуры с холодной водой из ведер уже в тазиках, на лавке.

К счастью, со времен андреевой бабушки два таких чугуна и жестяные тазы с ванной уцелели. Это было очень важно, потому что заменить их в случае отсутствия было бы нечем. А все остальное Арсений обещал привести в порядок:

-         С полом ничего не поделаешь, он гнилой – и есть гнилой, но пару дней он на моем честном слове как-нибудь продержится. Так что ты давай, уборкой займись, а я печь подновлю.

Ну, еще пришлось принести Арсе глины для замазывания печки. Водяной показал, откуда – это было у него на берегу. К вечеру первого дня операции „Баня“ домовой так вымазался в глине и в саже, что заявил:

-         Не вижу, хозяин, иного пути, как довести это дело до конца: мне придется мыться вместе с тобою!

Мальчик очень надеялся, что взрослые не слишком внимательно присматривались к предстоящему фрону работ в бане, и папа не будет удивлен на следующий год, что  трещины с печки куда-то испарились. Половицы под ногами подозрительно покрякивали, но выдержали даже подпрыгивающую бабушку, убедив ее, что место для игр чисто теоретически – не опасное.

Потому что Мария Семеновна, когда увидела, что Виталька с водяным начали возиться рядом с баней, конечно, забеспокоилась и пришла на проверку; но, к счастью, ограничилась тем, что лично опробовала „аварийность“ пола и строго на строго наказала им „с огнем не баловаться“. Виталик, скрепя сердце, обещал. В конце концов, речь шла не о баловстве, и верховодил всем Арсений, который абсолютно точно умел обходиться с печкой лучше всех взрослых членов виталькиной семьи, взятых вместе. А в остальном – пришлось сказать бабушке, что они играют в Гарри Поттера, и у них – зельеварение. Не, ну как еще объяснить беготню с охапками каких-то трав? За то теперь их можно было хоть раскладывать, хоть развешивать – бабушка не могла нарадоваться, какой изобретательный этот „Водяной“, и какие у него необычные игры!

На второй день к вечеру все было готово. Виталька вымел сор, смахнул тенета и даже протер засиженное мухами крошечное подслеповатое оконце. Арсений укрепил пол, проверил потолок и крышу, разобрался с печкой и объявил объект готовым к использованию. Пока домовой отводил глаза бабушке и соседям, мальчик натаскал дров из поленницы и воды из речки. (Воды не обычной, а ключевой – русалки ведра подносили!) К счастью, баня находилась в нижней части огорода, почти на берегу, так что осилить эту работу было вполне реально, особенно – если носить по пол ведра, как настоял Арся.

Растопив печь, домовой отослал обоих „малолеток“, чтобы они больше не крутились рядом с баней, и бабушке не пришло в голову пойти их проведать.

-         Дым я, положим, невидимым сделать еще могу, но вот убедить человека, что перед ним холодная печка, ежели он руку о нее обжег – это даже мне слабо!

До ночи баня должны была протопиться, Витальку Арсений разбудил сам, когда все было готово. И все равно по приходу в баню домовой еще раз загнянул в печку, чтобы убедиться, не горит ли там на углях синий огонь – не выделяется ли ядовитый угарный газ. Лишь успокоившись на этот счет, он весело скомандовал:

-         Ну, заходи, хозяин, буду парить!

В предбаннике и в бане горели ограки – в стеклянных банках. Огарки – из арсеньевых закромов „на черный день“, а банки были взяты у бабушки „для зельеварения“ (что являлось даже истинной правдой!). Свет от свечей был не такой, как от электричества, поэтому обстановка получалась еще более необычной, чем просто ночное мытье с домовым. Виталька хмыкнул, подумав, что он считает рутиной: значит, полупрозрачный Арсений – это ему уже нормально, а свечной свет – экзотика?

Они вместе залезли на полок – специальную деревянную площадку, находящуюся этак на уровне груди взрослого человека. Там было ощутимо жарче, чем внизу. Подождав, пока мальчик прогреется, домовой „дал пару“, при чем плеснув на каменку не просто воды, а взвара из прописанных лешим трав. Запахло ядрено и терпко, Виталька закашлялся...

-         Что, опять? - испугался Арся.

-         Нет. Вроде, нет, - успокоил его мальчик.

-         Ты мне смотри!!! Как себя, вообще, чувствуешь? Голова не кружится?

-         Нет, - хитро улыбнулся Виталик, - и Бабу-Ягу поискать тоже не хочется!

-         Чего? - удивился домовой.

-         Ну, это меня Анатолий Тихонович научил! - объяснил Виталька, - Если вдруг на полке стало жарко, говоришь: „Пойду, что ли, Бабу-Ягу поищу!“ Спускаешься и приседаешь, смотришь как будто бы под лавку, которая у дальней от печки стены. Там прохладно, по ногам через сливные щели в полу тянет.

-         Место и насчет на корточки присесть – это, конечно, правильно, а вот Бабу-Ягу без нужды да не к месту не поминай лучше, - поморщился Арсений.

-         А что, у нас и Баба-Яга тут есть?

-         Да кто ее знает, может, и есть. Они, знаешь, не спришиваются, где хотят, там и селятся – даже леший не указ. Так что не накличь беду, хозяин.

-         Арся, а живые бабки-ежки обычно какие бывают, добрые, или злые? Потому что в сказках – по-разному!

-         Да как любой нормальный человек: с какой ноги с утра встанет, такой и будет! Так, ладно, хорош лясы точить, ложись давай!

Арсений поддал еще пахучим настойчиком – и притащил из таза с горячей водой предварительно вымоченный там веник. Потряс его над виталькиной спиной:

-         Не холодно?

-         Нет, в самый раз.

-         Ну, на здоровьице тогда! - с неожиданной для такого крохи силой он начал нахлестывать мальчика по спине и по плечам, - Вон, хворь! Вон, злой дух! Изыди и назад не приходи!

Виталик не выдержал, захихикал.

-         Ты чего? Щекотно?

-         Нет! Арсений, а ты – суеверный?

-         Ща по заднице нахлещу, чтоб не обзывался!

-         А чего ты тогда говоришь, „вон, злой дух“?! Представь, выкашляю я сейчас какого-нибудь... маленького, мерзенького,  „кашлюна-задушуна“... чего делать будем?!

-         Нет таких!

-         Я думал, и домовых нет, и леших! - не унимался Виталька, которому, пожалуй, все-таки было щекотно: Арся как раз обрабатывал его бока.

-         Ну-ну! - добродушно усмехнулся Арсений, поняв, что хозяин поддразнивает его в шутку, - Ты еще этого... Гарри Поттера помяни!

Кстати, сначала Виталька очень хотел почитать Арсе Поттера, чтобы посмотреть, как домовой будет реагировать на сказки, но потом вспомнил, какими придурками там начиная со второго тома изображены домовые эльфы, и решил обойтись без экспериментов. Интересно, а в Англии домовые есть? А если есть, то они – такие, как Арсений, или – как у Роулинг? Впрочем, вспомнил мальчик, его Арся ведь тоже был не самым типичным домовым, а „просветленным“, преодолевшим свой дремуче-бородатый младенческий возраст.

-         Чего задумался?

-         Арся, а в Омелькине другие домовые, кроме тебя, есть?

-         Есть.

-         А почему ты меня с ними не знакомишь?

-         Тебе что, меня мало? - вроде, Арсений даже обиделся.

-         Да нет, просто интересно...

-         Они все... молодые ишшо. Только ежели что не так будет – не обессудь, - вздохнул домовой, - На следующий год познакомлю.

Арсин ответ направил мысли мальчика в грустное русло. Ведь и впрямь шла его последняя неделя каникул в Омелькино, впереди маячил целый долгий учебный год и, главное, зима, когда родители сюда ехать явно не захотят. Хотя, может, удастся подбить их устроить Новый Год, как в Простоквашино?

-         Арсений, а в этом доме зимой жить можно?

-         Ты чего?! И не мечтай! Я те покажу!... Тебе в школу надо, учиться!!!

-         Да нет! - „праведный гнев“ строгого Арси Витальку и насмешил, и тронул (похоже, их мысли сейчас в общем и целом крутились вокруг одной и той-же темы, и домовому тоже очень не хотелось расставаться), - Я вот думаю, может, на зимние каникулы сюда приехать?

-         Нет, - поразмышляв немного, ответил Арсений, - Не надо. Дом слишком долго протапливать, а в непротопленном тебе – нельзя. Не нужно лучше, хозяин. Так, давай, ложись на спину, а я еще парку поддам.

Он еще и „обернул“ Виталика всякими травами, и полил настоем, и несколько раз дал выпить отвара... В конце концов, когда мальчик уже просто начал клевать носом, удовлетворенный домовой торжественно продекламировал:

-         Грязь баней смыл, здоровье баней добыл! С легким паром, со здоровьем! - проследил, чтобы хозяин насухо вытерся и  как следует оделся, чтобы дойти до дома, да отпустил Витальку на боковую.

Тот вяло сопротивлялся:

-         Если бабушка свечные огарки увидит...

-         Иди, иди, спи! -  ласково велел домовой, - Я сам приберусь.

Выходные прошли суматошно. Взрослые собирали вещи – все за один раз было не увезти, конечно, они приедут сюда еще пару раз в сентябрьские выходные, но чувствовалось, что лето уже закончилось. Витальке было грустно. Ему хотелось поболтать с Арсением, но вместо этого пришлось всю субботу заниматься „подай“, „принеси“, и „а ты, случайно, не видел, куда запропастился...“ К вечеру мальчик уже был готов огрызаться на всех, а мама с папой удивленно и встревоженно переглядывались между собой: совсем, де, от рук отбился.

-         Друг у него тут завелся! - „просветила“ их бабушка, - Водяной!

Виталик выбежал из горницы, чуть не хлопнув в сердцах тяжеленной дверью. Его душили слезы. Да, завелся! Да, друг! Ну, положим, не водяной, а домовой! И Ксюши больше нет! Ну почему, почему все хорошее кончается, а взрослые относятся к этому так спокойно?! Неужели им непонятно, как это плохо?!...

Высморкавшись и вытерев руковом слезы, мальчик решительно постучал по третьему венцу.

Виталька готов был спортить, что со вчерашнего дня Арся помолодел. Или он молодел все эти дни, пока устраивал тут хозяину консультации с лешим, ремонтировал баню и делал всякие прочие дела на благо Виталика?

Мальчик плюхнулся на ступеньку, домовой – молча – рядом с ним.

-         Арсений, скажи... Ты в самом начале говорил, что домовые живут задом на перед, от старости в детство...

-         Верно.

-         Ты сейчас – как я. Даже, пожалуй, еще и моложе стал выглядеть. Это что же, получается, что я буду расти, а ты, если так дальше пойдет...

-         Не знаю. Наверное.

-         Но я не хочу, чтобы ты исчез – или что там с прожившим свою жизнь домовым происходит... Это же несправедливо, что я буду дальше – без тебя!...

-         Ох, хозяин, хозяин... до этого еще знаешь, сколько лет пройдет? Не кручинься ты заранее, что на тебя вообще напало?!

-         Ты точно не можешь дом покидать? Может быть, попробуешь хотя бы на недельку?

-         А если все-таки окажется, что не могу? Приеду, день проживу у тебя в городе, и пойму, что не могу? Что тогда делать будем? Нет, хозяин, я остаюсь. К тому же... ты  сильно не обижайся, ладно? Мне не только боязно уезжать, но... если совсем честно, то и не хочется. Здесь – мой дом. Я его люблю.

-         Я тоже теперь его люблю, - прошептал Виталька, и вспомнил Андрея в оранжевом свитере с синим зигзагом.

Еще мальчик вспомнил урок русского языка, на котором им объясняли, что слово «родина» иногда пишется с большой буквы. Виталька за свою жизнь сменил три квартиры (два садика и две школы). Так что он по себе знал (или считал, что знает) — каково это: покидать место, где все тебе родное, и переезжать куда-то, где ты никого и ничего не знаешь. Но с Омелькиным все оказалось совсем по-другому. Оказалось так, как говорил Андрей. Урожденный горожанин Виталик, сам не зная, когда и почему, вдруг понял, что Родина — это вот это самое место, в котором он провел всего три месяца. И хотя впереди его ждут его квартира, его двор и его школа — ежику понятно, что он станет считать дни до весны, когда снова можно будет оказаться в деревне, с Арсением.

Кстати, интересно, может, на следующий год удастся приманить ежика?

-         Арся, ты против ежей ничего не имеешь?

На столько удивленной физиономии Виталька у домового еще никогда не видел. Грустное настроение как рукой сняло, и мальчик расхохотался:

-         Слушай, здесь, вообще, ежи по-близости водятся?

-         Зачем тебе в городе ежик?! Да еще и на зиму глядя?

-         Да мне не в город! Как думаешь, реально будет следующим летом приманить ежа, чтобы он к нам сюда, скажем, молоко пить приходил, или что они там любят? Может, у лешего спросить?

-         Посмотрим, - видя, что Виталик повеселел, домовой тоже взбодрился, - А как же! Обязательно!


Добавить комментарий

КОММЕНТАРИИ

Уважаемый гость,
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться на сайте
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.